litnyra

Литературная Ныра

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Литературная Ныра » Дуэли » Межфорумная масс-дуэль!


Межфорумная масс-дуэль!

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Тема: Путешествие на край тьмы.

Участники:
Кроатоан
Волкано
Лоторо
Талестра

Сусел
Изморозь
БлэкПантер

Секундант:
Лимонио

Условия:

Выкладывается по одному фрагменту из своих текстов. Общий объём фрагмента не должен превышать 5000 знаков с пробелами. Автор сам выбирает, чем завлечь читателя и какой кусочек текста будет интереснее для презентации рассказа.
В первом туре читатели знакомятся с этими кусочками и ставят им оценку по десятибалльной шкале. После недельного голосования начинается второй тур. На голосование идут только те рассказы, которые заняли первые три места в первом туре.

Голосование первого тура до 3.06

Площадка:

http://for-writers.ru/forum/8-3911-1#141395

+1

2

1. Вопрос питания

Пробуждение было необычным. В чём состояла его странность, Димка понял не сразу. Сначала тупо таращил отвыкшие даже от такого скудного света глаза в матовую оболочку, словно там можно было что-то разглядеть, помимо размытых пятен. Потом осенило – гравитация! Голые лопатки ощутимо вжимало в пластик. Но так не должно было быть! Насколько он знал, да и помнил лично, по прошлой студенческой практике, из шестимесячного сна всегда поднимали на орбите, на пересадочной станции.
По одной простой причине: межзвёздные лайнеры физически не были приспособлены для посадки на планеты, а в челноках не было столько места, чтобы возить, помимо компактных пассажиров, ещё и их анабиозные модули.

– Ну что, живой уже? – полупрозрачная крышка модуля неуловимо быстро сложилась, и над лежащим Димкой навис рослый чернявый незнакомец, с виду его ровесник или чуть старше. – Сам выберешься, или помочь?

– Я где? – Димка сел и огляделся.

Почти всё пространство тесного, но светлого помещения занимали стандартные анабиозно-восстановительные камеры, количеством шесть штук. Три справа – одна над другой, три слева от узкого прохода. Все они, кроме Димкиного обиталища, пустовали.

– Мы в спасательной шлюпке, на поверхности Беты. На ночной её стороне. Самое страшное, по всей видимости, позади. Авария корабля и, особенно, жёсткая посадка. На вот, набрось пока, девчонки сшили, – чернявый показал Димке серый бесформенный ком ткани. В нечто похожее, он только сейчас обратил внимание, тот и сам был одет: грубо сшитые шорты и такая же майка-безрукавка.
– По-моему, стильно. В любом случае советую не крутить носом, другого ничего нет. Только скафандры, но в них здесь не повернуться.

– А где?..

– Остальные? За стенкой ждут, в техотсеке. Куда им ещё податься, – чернявый ткнул пальцем куда-то назад. – Забортной углекислотой не научились пока дышать, но дело к тому идёт, неделю уже здесь сидим, кукуем, пытаемся хоть с кем-нибудь связаться.

– Неделю? А почему меня сразу не разбудили?

– Ты шею сломал. Я же говорю, жёсткая посадка. – Парень улыбнулся. – Не переживай, восстановление прошло нормально, я сам проверял.

Димка ухватился руками за стенки камеры и сделал «уголок». Тело слушалось беспрекословно, ничего не болело, медицинская автоматика действительно знала своё дело. Затем легко выскочил на упругий пол. Натянул предложенные шорты, выкроенные, как выяснилось, из специфического материала – запасных пластырей металлизированной термообшивки шлюпки.

– Кстати, я Игорь, – запоздало протянул ладонь чернявый. – Медицинский, третий курс.
– Дмитрий, можно Димыч. Механик, второй.

– Механик, это замечательно. Здесь все студенты, нас тут пятеро, с тобой, – Игорь забарабанил в люк: – Уже можно, он жив, здоров и даже частично одет!

Диафрагма исчезла, и на Димку уставились три пары глаз. Все без исключения – на симпатичных девичьих личиках. Одно из них, голубоглазое, в обрамлении светлых волос, показалось ему знакомым. Точно, сестра Роберта, однокурсника. На год младше, тоже с механического.

– Ленка!

Девушки, с видимым удовольствием распрямляясь – техотсек оказался крохотным, одна за другой пролезли в анабиозную (так Димка окрестил про себя основное шлюпочное помещение). Самодельные комбинезоны на них сидели ничуть не лучше, чем на нём – его новые шорты. Плотная ткань, сшитая проволокой, при малейшем движении девчонок открывала прорехи в самых неожиданных местах.

– Ты ведь Дима, да? – Ленка протиснулась вперёд. – Вы с Бобкой рядом летели? Какой у него был посадочный талон, помнишь?

Димка напряг извилины. Память, поупиравшись немного, сдалась. Да, Роберт (Бобка – надо запомнить, если он жив, конечно) стоял на регистрации в соседней очереди, и номер на нагрудном жетоне он, конечно же, успел заметить, это был…

– Девяносто второй!

– Значит, он тоже мог спастись! – Ленка, он её помнил тихой и рассудительной, с сумасшедшими искорками в глазах кинулась ему в объятья. – Дим, я всё подсчитала! Нас тут пятеро! Капсула шестиместная, значит, роботы не успели спасти только шестого. Но машины ведь все одинаковые, значит, и в остальных капсулах то же самое! Он в своей только второй по счёту!

Девяносто второе место… Далековато от спасательных шлюпок. Схему «Ориона» он помнил хорошо. И, видимо, не только он – за спиной Ленки ещё не представленные девушки, рыженькая и шатенка, одновременно приставили пальцы к губам – молчи!

0

3

2

Поезд шёл в тоннеле. Лена не знала, куда и откуда. Знала только наверняка, что туннель был невероятно длинный – по её ощущениям, они ехали уже около часа, а конца-краю ему видно не было. Иногда ей казалось, что они уже выехали, просто на дворе ночь, но впечатление длилось не больше чем пять-десять секунд – тусклые оранжевые лампы освещения каждый раз напоминали ей, что тоннель не кончился.

Она проснулась на верхней полке купе, когда они уже были в тоннеле. Казус состоял в том, что засыпала она в пустом купе – ещё обрадовалась, что никто не сел, но теперь оно было заполнено. Лена брала билет в женское купе, а в этом напротив оказалось двое мужчин: один, средних лет в мешковатой военной форме (Лена отметила, что форма у военных, наверное, никогда не меняется – мужчина выглядел точь в точь как солдаты в советских фильмах про войну) сидел у столика на нижней полке и развязывал клетчатый узелок. (Ну и дичь). Лицо у него было приятное, открытое, глаза почти прозрачные, а волосы – не понять то ли седые, то ли просто светлые.
Лена мужчину рассматривала почти без неприязни – хотя мало удовольствия доплатить за отдельное купе и всё равно получить нежеланных попутчиков.
Куда больше её расстраивал второй сосед – на верхней полке, молодой, похожий на обгоревшую спичку, руки все расписаны зелёными татуировками – не модными, которые сейчас каждый уважающий себя хипстер имеет, а тюремными – буквы на костяшках пальцев, восходящее солнце, кольца. Он скрючился на верхней полке и неторопливо чистил ногти перочинным ножиком. От него пахло носками и ещё чем-то дрянным и терпким, он, видимо, почуял, что на него смотрят и бросил на Лену косой волчий взгляд. Лена передёрнулась, буркнула: «Здрасьте». И торопливо, как могла, слезла со своей полки вниз.
Внизу обнаружилась ещё одна соседка. На этот раз желаемого пола, но совершенно странной наружности – девочка лет девяти с радужными брекетами и прозрачными очками, одетая в серебристую пижамку с электрическим отливом. Лене показалось, что по пижамке пробегают буквы и цифры, но сморгнула и всё пропало. Девочка рассматривала её в упор, молча и не мигая. Лена смутилась.
– Здравствуйте, – повторила она, обращаясь сразу к девочке и солдату.
– И ты будь здорова, – приветливо отозвался солдат. – Яичко будете? – он подвинул к ним клетчатую салфетку, на которой лежали ломтики сала, пять или шесть сваренных вкрутую яиц, несколько кусков чёрного хлеба. Отдельно в спичечном коробке была соль.
Лена подумала, что отказываться невежливо -- солдат был слишком дружелюбен. Она поблагодарила его и взяла одно яйцо.
Девочка с недоверчивой гримасой смотрела на это.
-- Дочка твоя? -- спросил солдат с прежним добродушием и улыбнулся - как будто набросил на лицо сеть морщинок. Лена невольно улыбнулась в ответ:
- Нет, не моя, - тут её кольнула одна мысль: -- У тебя, наверное, родители в другом купе? -- обратилась она к девочке. -- Хочешь, мы поменяемся с ними?
Девочка посмотрела на неё как на дуру и ничего не сказала, отвернулась к тёмному окну.
Лена переглянулась с солдатом и пожала плечами. Он усмехнулся и тихо сказал Лене:
- Возраст такой, и характер, небось. У меня две дочки, я на фронт уходил, старшая в тех же годах была, ух и упрямая… Сейчас уже замуж пора.
- А вы так долго были на фронте? - удивилась Лена, очищая яйцо. - Вы где-то на границе были?
- И на границе был, - смущённо ухмыльнулся солдат. - И у рейхстага был.
Лена быстро глянула на него. Сумасшедший? Но, кажется, безобидный. Ей резко стало неуютно, она поёжилась. А кажется нормальным.
- Понятно, - сказала она и принуждённо улыбнулась. - Вы, значит, герой…
- Да какой там герой, - снова ухмыльнулся он. - Все мы там герои, кто живой, тот и герой. А что делать?
Он поднялся.
- Пойду в тамбур покурю.
И вышел.
Едва за ним задвинулась дверь купе, с верхней полки сутулой тенью скользнул вниз татуированный. Лена смутилась под его тяжёлым взглядом в упор.
- Как звать? - спросил он хрипло, поигрывая перочинным.
- Елена, а вас?
- Роман. Ты куда ехала, Елена?
- В смысле, куда ехала? Я и сейчас еду, в Омск.
- Хера с два ты в Омск едешь, Лена.
Разговор ей окончательно разонравился. Она решила не отвечать. Но собеседнику, похоже, это было не нужно.
- Слышь, малая, как звать?
- Аграфена, - процедила девочка, не оборачиваясь.
- Старшим врать не хорошо, выпорю.
Девчонка с презрением повела плечом.
- Никто никого пороть не будет, - не очень уверенно сказала Лена. Ей становилось всё больше не по себе. Хотелось, чтобы вернулся солдат. Хоть и сумасшедший.
- Я, короче, с Тамбова ехал в Казань, - быстро, глотая слова, заговорил татуированный Роман. - Короче, лёг, а щас смотрю, вы тут всё и тоннель этот (он грубо ругнулся)... Спите, короче, кроме этого… Ну я прошёл по вагону, никого нет, из вагона в вагон перейти нельзя, короче, лажа какая-то, ясно? Выбираться нужно отсюда.
- Но Тамбов-Казань вообще по другой ветке, - рассеянно сказала Лена.
Девочка тем временем отвернулась от окна и с интересом прислушивалась к разговору.
- Я тоже пробовала уйти, - заявила она. - Из вагона выходишь и в вагон возвращаешься. Я с мамой ехала во Владимирск.
- Владимир?
- Владимирск.

0

4

[3]

…Сознание медленно возвращалось. Холодно-то как! Сейчас, ведь, лето. Пальцы дрогнули, загребая каменные осколки и морозную крупу, сжались в кулаки. Но это всё на что он был сейчас способен – тело не слушалось. Веки словно свинцовые. Понять бы что случилось. А в голове туман. В уши, словно пробки вколотили: и больно и тихо.
- Сашка! Сашенька, миленький, очнись! – пробился сквозь безмолвие, чей-то отчаянный крик.
Он хотел снова провалиться в беспамятство, но тот, кто звал и тряс его, не дал такой возможности.
- Не оставляй меня, слышишь? Если ещё и ты… - девичий голосок сорвался. Горячая слеза обожгла щёку. – Я же люблю тебя, дурак ты бестолковый! Без тебя я умру…
Она ещё что-то требовала, но он уже плохо слышал эти стенания. Реальность взорвалась оглушающим шумом, будто кто-то увлечённо играл в шутер: вой сирен, взрывы, рёв самолётов, уханье зениток. Мысли лениво ворочались в голове. Наверное, Васёк режется в вар. Он любит такое… Странно, почему он сам не гамает? И вообще – что с ним? Надо посмотреть, но веки не хотели подниматься. Слабость. Даже пальцем не шевельнуть…
Следующий раз он очнулся в госпитале. Здесь, хотя бы топили. В палате у окна, выставив наружу закопченную трубу, стояла «буржуйка». Кто могли подходили погреться, если уж совсем невмоготу становилось.
Как его лечили и что делали - парень не запомнил, то и дело, проваливаясь в бессознанку. Странно, но боли не было. Неоднократно выла сирена, и всё здание ходило ходуном от близких взрывов. Когда ему удавалось открыть глаза, то перед ними всё плыло в неясном сизом тумане. Поэтому, оставалось надеяться только на запахи и звуки.
Кто-то протяжно кричал. Слышались тихие переговоры медиков, быстрые шаги санитаров, несущих носилки, опять стоны, опять крики… Чужая боль разрывала сознание. Чувствовался запах карболки, крови, пота и ещё чего-то мерзкого и тошнотворного. Тихо звякали лёгкие металлические побрякушки, словно кто-то разбирал бусины, бросая по одной на железную тарелку. После узнал, что посчастливилось попасть в палату напротив операционной, проёмы закрывали полотнища серого брезента. Слышимость была отличная. Изредка весь этот садом перебивали доносившаяся из радиоприёмника музыка и голоса дикторов: «Ленинград борется и победит!»
Неожиданностью стало то, что он себя не узнал. Это не его руки - маленькие и тощие, с просвечивающими через кожу костями - лежали на серой простыне. Чужое лицо с ввалившимися щеками смотрело из осколка зеркала, принесённого санитаркой. Тёмные провалы, потухших, как у старика, глаз. Ёжик отрастающих светлых волос.
Сашка лежал, глядя в потолок. Размышлял. И никак не мог понять, как такое могло с ним произойти… Жил себе жил, строил планы на будущее. Не бог весть какое будущее – самое тривиальное, но естественно светлое без войны и бедствий. Он даже в армию идти не стремился, хотя и ничего против службы не имел. Просто терять драгоценное время не хотелось. Собирался поступать на юридический. Любил всякие головоломки, шифры, расследования. Ник себе выбрал – Шерлок, с соответствующим намёком…
И, вот – пожалуйста! – забрали из благополучного времени и сунули в тело какого-то «недомерка», да ещё взрывом припечатанного. Ткнули мордой прямо в самое, что ни на есть, жизненное дерьмо. Хуже, пожалуй, некуда! Зима, блокадный город. И неизвестно: шутер это, где несколько жизней у персонажа, перемещение, перерождение или, как там ещё? В игре ты или в реале - проверять, как-то не тянет. Стрёмно узнавать опытным путём количество попыток. Если во времени провалился – себе дороже, можно, ведь, и сгинуть.
- Санька! – В палату ворвалась радостная девчонка. Он уже знал, что именно ей обязан тем, что жив. Её голос он слышал в полузабытьи много раз, а видеть не пришлось.
Тот, другой, в теле которого находился сейчас Сашка, вздрогнул и очнулся, обозначая своё существование. В памяти всплыли картинки: школа с громоздкими деревянными партами, весёлая ватага мальчишек и девчонок. Далее, картинки и обрывки чужой жизни пошли беспорядочным калейдоскопом. Смеющийся в щегольски закрученные усы отец. Мама, все пальцы белые от муки. Запах свежей выпечки. Старинная лестница с коваными перилами. Гулкие шаги по каменным ступенькам. Надрывный хрип патефона…
Следом за спасительницей Валей, как теперь знал Сашка, вошёл Михаил Сергеевич, опер из… – вспомнить бы как это ведомство называется! - с котелком в руках.
- Ну, что, сыщик, - присаживаясь на койку, провозгласил он вместо приветствия, - оклемался маленько? Вот от всего нашего отдела тебе призент. Заслужил…
Сашка медленно поднялся с помощью доктора и сел, опершись на край койки одной рукой. А «недомерок» внезапно замолчал, словно слюной от зависти подавился. Никаких подсказок.
И вот сидел он: в одной руке ложка, в другой – ещё горячий котелок, и думал, как поступить. Организм приказывал жрать, иным словом то чувство, которое он испытывал, назвать – невозможно. Но разум его самого с подозрением смотрел на эту серую размазню и благоразумно нашёптывал, что если и не отравится, то несварение и прочие неприятности с желудком, гарантированы. Один неопознаваемый запах предостерегал. Крошечный кусочек «хлеба» так же мало напоминал знакомый с детства продукт: тёмный, плотный, как брикет формованного пластика.
Ещё утром было всё равно от слабости, что ему вливают в рот. Ни вкуса, ни запаха не чувствовал, а перед глазами всё расплывалось. Глотал на автомате. А теперь - гляди ты! – брезгливость и осторожность подняли голову. И стыдно и страшно. Он обвёл взглядом палату с обращёнными к нему лицами.
- Ты ешь, не тушуйся, - по-своему понял его бездействие гость, - здесь все свои. Товарищи понимают. Если бы не ты, то разнесли бы нашу зинитную батарею подчистую.
Этой ночью Сашка решил поговорить с тем подростком, в теле которого существовал сейчас по непонятной причине.
- Не знаю, как ты это сделал, но тебе не кажется, что это подло – взять и засунуть меня в своё тело …
- Наверное, ты прав, - честно ответил пацан, - но у меня не было другого выхода. Знаешь, есть такая теория, что судьбу одного человека можно изменить без искажения временных событий в целом. Доживёшь до июня, тогда и переместишься обратно. Если – нет, то – увы! – ничем тебе помочь не смогу.

0

5

[4]

- Ты, - прохрипел Оюр, припадая на одно колено. Жир заставил лезвие топора скользить, но шаман схватил горящую головешку из костра. Страшная догадка заставила Оюра содрогнуться: - Тебя обуяло чудовище?
- Нет чудовища, - сказал Амлан, проходя по кругу, чтобы лучше прицелиться - либо топор должен был попасть по ногам, либо головешка ударить по корпусу, а потом жир бы занялся, словно Оюра сунули в пасть огромного огнедышащего зверя. - Ты слышишь духов, Оюр?
- Нет, - честно сказал Оюр, - не слышу.
Амлан замолчал, вглядываясь в его лицо с недоверием и как будто со звериной, чужой и непонятной радостью. Казалось, сейчас он воспользуется этим постыдным признанием и призовет всех духов из нижнего и верхнего мира себе на помощь, пока глухой к ним, не готовый к такому бою Оюр будет бестолково топтаться на поляне.
- И я не слышу, - на лицо Амлана, освещенное всполохами огня, вернулось это безразличное выражение. - А если нет никаких духов? Если мы одни в этом мире? Ты один, я один. И смерть. Понимаешь?
Оюр не понимал.
Чудовище, должно быть, пробралось на землю, утащив душу Амлана и лишив его, и без того одинокого, последнего союзника.
- Другие слышат духов, - осторожно сказал Оюр, пытаясь нащупать нож на поясе, но пальцы скользили по жиру, густо смазавшему доспех. - Почему ты убил всех?
- Потому что мог, - Амлан остановился, тяжело дыша, и приготовился к новому броску. - Если я в мире один, кто мне запретит? Если ты в мире один, зачем ты вообще нужен?
- Чтобы убить тебя! - крикнул Оюр, швыряя колчан стрел противнику в лицо. Тот отмахнулся и выронил головешку под ноги. Вокруг них вспыхнула поляна, заволоклась чадом от ломкого сухостоя и прелых листьев.
Большой, грузный, Амлан тоже мог бы быть воином, но нерасторопная жизнь лишила его ловкости.
На свой счёт Оюр не обольщался - из всех, кто был здесь до него, он оказался самым младшим, но его дыхание было легче, а ноги, быстрые ноги, позволяли вовремя уйти от удара, приближаться и удаляться, изматывая противника.
Огонь был опасен, но Амлан задыхался. Мелькал его топор, когда в броске шаман пытался напасть и терял силы. Оюр кашлял и боялся, что огонь переметнется на него и тогда чудовище победит, и значит, все было напрасно.
Огонь охватил охапки валежника по краям поляны, забрался на верхушку жилища шамана и воздух наполнился запахом горелых шкур.
Что-то дернуло Оюра - но не духи - голова его была холодна и не наполнена гулом. Ни единого голоса, кроме собственного, он не слышал. А собственный голос сказал ему: вот там полоска просвета, там берег, там вода.
Пытаясь отступить, на ходу Оюр развязал завязки деревянных щитков и бросил их в огонь.
Из завесы дыма Амлан с хрипом упал перед ним - вниз почерневшим лицом и пополз вперед, подтягивая грузное тело за древком топора.
С мгновение Оюр медлил, ожидая хоть один, хоть самый отдаленный голос духов, который скажет, что будет правильно.
Но Амлан хрипел и полз, огонь трещал и Оюр вонзил гарпун в его спину, а затем побежал к берегу.

0

6

[5]

Поглощенный видениями прошлого, смиренной тенью шествую Я сквозь мрак, а пол под моими ступнями все так же покрыт толстым слоем пыли. Я научился не оставлять следов, научился буквально не существовать, хотя существую. Взгляд же мой скользит по портретам в тяжелых, выполненных в стиле Карло Маратта, рамах. Естественно, элегантный резной орнамент последних не в силах затмить изображенных на полотнах людей. То мои предки – прославленные граждане Америки, первооткрыватели, элита, свет этого корыстолюбивого и безнадежно тупого общества. Их выведенные маслом серьезные лица вязнут в паутине, что рваными прядями тянется от одной стены к другой… Почуяв мое присутствие, многочисленные пауки замирают. Испугано поджав лапы и на миг оставив свою добычу, они восьмью парами глаз внимательно наблюдают за мной. Даже крысы в стенах – и те прекращают возню при моем приближении… Ах, как же давно свет от свечи или электрической лампы не озарял этих коридоров! Как давно Я не слышал живого, яркого звука! А ведь некогда здесь было полным-полно народу: суетилась прислуга, восторгались гости и, конечно же, прогуливалась Элизабет. Она листала томик Байрона, искоса поглядывала на меня, лукаво улыбалась; она декламировала катрены из столь любимого ею поэта, и эхо ее слов до сих пор звучит у меня в ушах:

Но минули блаженства дни:
Я, одинокий, как в изгнанье,
Здесь буду находить одни
Бесплодные воспоминанья…

И правда, ныне меня окружают лишь призраки… Бесформенными белыми пятнами они тут и там возникают во тьме, протягивают ко мне руки, взывают… Но Я не обращаю на них никакого внимания…

Я вступаю в библиотеку, неторопливо обхожу ее, тем самым делая полный круг. С умилением, свойственным, пожалуй, только новоиспеченным мамашам, рассматриваю пыльные фолианты, палеотипы и даже инкунабулы на полках. Это место крайне манило Говарда, ведь он, как и Я, любил книги. Он знал, что они таят в себе куда большее, нежели просто слова и сюжеты. Он был жаден до сокрытой в строчках и предложениях мудрости, жаждал тайного знания…
Так Я усаживаюсь в обитое жаккардом, лопнувшее в некоторых местах кресло. Именно в нем часами сиживал мой отец, манерно покуривая трубку и листая очередной том. Здесь же он написал свой великолепный, полный злой иронии трактат-мистификацию о так называемой «духовной трансмутации». Высмеивая заблуждения и инфантильные фантазии герметической философии, отец тем не менее вложил в текст и некоторые довольно интересные мысли. Для сохранения интриги работа была издана анонимно, за авторством трех, якобы пожелавших остаться неизвестными, посвященных (воплощенная Trinitas: Демиург, его Слово и его Мудрость, – усмехался отец), чем привлекла к себе немало внимания. Когда же правда открылась – это вызвало бурные толки в обществе самонареченных магистров сакральной мысли, не оценивших по достоинству отцовского чувства юмора; и даже скандальное изгнание из масонского ложа. Эти глупцы – они так и не уразумели, что отец давно уже отрекся от их обывательского учения, их замшелых истин, глубоко запрятанных под слоем аллегорий, символов и ребячливых ландмарок. Да, мой отец был необычным человеком. Он не только любил читать – что впоследствии передалось и мне, – но еще умел понимать, думать. Поэтому он оказался одним из первых в нашей стране, кто во всеуслышание отверг католицизм и религию, признав в последней лишь хитрый способ управления массами. В противовес деду и прадеду, чьи находчивость и сила воли обеспечили нашу семью деньгами, отца мало интересовала политика и власть. Куда больше влекла наука. Его беспокойный страждущий ум жаждал великих свершений – невероятных открытий, умопомрачительных истин, а то и метафизического Абсолюта. При этом отец был способен отличить достоверное от вымышленного, будь то серьезное изыскание или пестрящие научной терминологией писульки. Вероятно, из-за этого он столь яростно порицал как большинство устоявшихся в обществе мнений и идей, так и вновь обретшие популярность алхимические или астрологические учения, а еще веру масонов и розенкрейцеров, не говоря уже обо всех этих болванах-спиритуалистах типа Месмера и Джексона Дэвиса, и уж тем более таких явных мистификаторов, как Блаватская, Гурджиев и Кроули. Во всем этом он неизменно обнаруживал либо все тот же способ подчинения одним человеком другого – по совместительству банальный «заработок из воздуха», – либо оторванные от жизни умствования зажравшегося сибарита. Отец догадывался, что подлинная истина не имеет ничего общего с тем, о чем распинаются эти надменные простофили; истина должна быть сокрыта от большинства, истина – это не привилегия голубой крови или солидного капитала, нет. Истина – это подарок ищущему разуму, что способен отринуть ложные учения и доктрины, большинство из которых зачастую выстроены исключительно на мнимом авторитете «учителя», слепой вере в чудеса, а то и архаичном страхе неведомого. Несложно догадаться, что при таком раскладе вовсе не обязательно, будто бы истина известна и некоему «элитарному» меньшинству.
Полагаю, именно из-за этой отцовской страсти среди принадлежащих мне книг нередко попадаются тексты, прежде запрещенные в нашем невежественном мире и о которых лучше всего умолчать. Впрочем, то вполне могут быть собрания моего деда, а то и прадеда – человека ученого, заядлого библиофила, чьи наемники, воспользовавшись суматохой в Испании при Бонапарте, сумели выкрасть немало увесистых, чудом избежавших огня инквизиции томов. Так или иначе, внешний мир давно уже не имеет ничего общего с моим имением: они обособлены друг от друга. Я точно знаю это, потому что Я хозяин своих владений и их страж. Я – глаза и уши этого дома. Даже больше: Я – это дом, а дом – это Я!
Время неумолимо движется по своей оси: совсем скоро ночь завершит свой цикл, взойдет солнце. Но как бы ни было оно ярко, его лучам не достигнуть чертогов моего дома. Никогда не рассеют они тот сумрак, что воцарился в комнатах и залах. А ведь здесь имеются гораздо более темные уголки. Там – глубоко в подвале, где некогда располагалась тайная лаборатория моего отца; там – где однажды Я обрел истину…
Что же до одиночества, то оно не страшит меня. За многие годы добровольного заточения Я приучил себя не думать об одиночестве, хотя случается, что молчаливыми звездными ночами на меня все же накатывает ностальгия. В такие моменты Я поднимаюсь на чердак, а с него выбираюсь на крышу башни. Отсюда Я любуюсь луной и миром, что меня окружает. Миром, погруженным в меланхоличную темень. Я слушаю, как где-то вдалеке тревожно кричат гагары, в лесу же протяжным воем им вторят волки. Так они приветствуют луну. Так они приветствуют меня. И под звуки волчьей колыбели – очаровательной симфонии жизни, превосходящей собой и Моцарта, и Бетховена, и Шопена вместе взятых – ко мне невольно приходят воспоминания. Уцепившись за шпиль, в тумане былого Я ясно вижу Элизабет, вижу моего одержимого знаниями отца и тихую покорную мать… – всех-всех остальных! Прекрасные фантомы детства и юности. Мне становится грустно. Я осматриваюсь по сторонам и в который раз убеждаюсь, что все уже не так, как прежде. Мой дом неумолимо сливается со своим названием, постепенно воплощаясь в суть того мистического словосочетания, отсылающего ко временам первых сквоттеров и краснокожих язычников, коим некогда принадлежали эти земли. Дикари прозвали здешний холм «Горою забытых снов», почитали его священным. И в честь этого особняк получил свое имя.
«Обитель Сновидений».
Увы, никаких сновидений здесь нет и никогда не было. Кошмары – пожалуй. А еще калейдоскоп воспоминаний – о том, что давно и безвозвратно утрачено, о том, чего не вернуть…
Тогда Я запускаю пальцы себе в глаза, скребу там когтями, ищу, ищу, ищу. Но не могу обнаружить ни единой слезинки – сплошной тлен…
А воспоминания продолжают сгущаться; они окутывают меня призрачной дымкой, но стоит только поддаться – захлестывают, будто волна во время прилива. И все эти воспоминания об одном и том же – о жизни…

0

7

[6]

Пролог.

В воздухе стоял запах магии. Это чувствовало всё живое, и потому птицы бросали гнёзда, улетая подальше от пути следования крытого фургона, что со скрипом катилась по степной дороге, подскакивая на ухабах.
Возницу сильно трясло, хотелось пить. Он не знал, что находится там, в фургоне, но это явно было что-то ужасное. Огромные жёлтые вороны кружили над ним, пугая лошадь. Они чувствовали, что то, что находится внутри, близко им по духу.
А возница, крестьянин, чьё имя ныне забыто, чувствовал, что оно чуждо ему, и не хотел даже знать, что это. Работа она есть работа, и за одну такую перевозку он получал триста золотых – стоимость его родной деревни целиком была раза в два меньше!
-Вот сколочу себе состояние… Перееду в Кварн, и дети будут образованными, умными, может, что-то из них вырастит…

-Лорд Дэн, а вы уверены, что это было правильно? – Тихо спросил Юлиус.
Дэн медленно кивнул.
Солнце, склонившись к горизонту, отбрасывало длинные тени. Одуванчики, в поле из которых они сидели, уже давно закрылись на ночной покой. Юлиус беспокойно ёрзал на месте, оглядываясь по сторонам. Молодая кровь…
Дэн же спокойно сидел, подперев коленями подбородок, уставившись в одну точку. Той точкой был тракт, уходящий через степь вдаль, к далёкой враждебной столице.
-Понимаешь ли, Юлиус, за мной следят. Все мои действия за пределами поместья известны моим врагам.
-А кто они, эти враги? – Полюбопытствовал Юлиус. Он был на службе Дэна новеньким, но благодаря цепкому уму, смелости, да и в целом понимании Дэна, он быстро вошёл в доверие, и даже неплохо сдружился с лордом Дэном.
-Правящая партия Магов. У меня с ними уже давно возникли некоторые разногласия и несогласие с их политикой... Они всё ищут повод уничтожить меня. И надеюсь, ещё не скоро дойдут до крайности, подослав ко мне убийцу.
-Но такое важное, мощное оружие отправлять с каким-то незнакомым крестьянином… разумно ли? – Юлиус смело смотрел в глаза Дэну, не боясь перечить лорду. – А если это как раз таки крайность Магов, и он окажется убийцей, обратит оружие против нас?
Дэн усмехнулся. В те далёкие времена он ещё умел улыбаться…
-Люблю, когда в моих действиях сомневаются. Это хорошо. Но боятся нечего, это своеобразное оружие, и крестьянин не справиться с ним. Надеюсь, мой агент из Кварна не ошибся, и сам крестьянин выдержит поездку. Это непросто.
Юлиус промолчал. Он всё ещё сомневался, но, не зная, что за оружие должны вот-вот привезти, не мог сказать больше ничего полезного.
Одуванчиковое поле сейчас, когда цветы закрылись, а солнце коснулось далёкого моря, расплываясь красным пятном, выглядело мрачно. Юлиусу было не по себе, хотя почему точно, объяснить он не мог.
И вот на тракте показались фигуры. Пять, шесть… Всадников? Присмотревшись внимательней, Юлиус осознал, что фигуры были гигантских, нечеловеческих размеров. Рогатые шлемы (или головы?), за спиной крылья, отливающие лиловым.
-Дэн. – Из глаз Юлиуса невольно потекли слёзы – Помнишь Эмму, мою жену? Она так горевала, когда я уезжал… И я не уверен, что я нужен здесь. – С проблеском разума в глазах, он хотел выхватить меч, ибо исполины приближались, но вместо этого попятился. – Дэн! Кажется, я ничтожество, прости меня…
Дэн тут же вскочил с места, и коснулся виска Юлиуса ладонью. Тот как протрезвел.
-Дэн… Дэн, что это? – Теперь он просто видел исполинов, которые приблизились уже на расстояние полёта стрелы, но психически не чувствовал их давления.
-Моё оружие. – Сказал лорд, прикусив губу. – Отвратительно, я знаю, но думаю, на него это подействует.
-И как работает это?
-Насылает страхи, воздействуя на мозг особыми волнами. Заставляет почувствовать неуверенность, порочность. Плюс ко всему, создаёт образы смерти, тления. Психическое оружие.
Юлиус медленно, очень медленно кивнул. Ужасное оружие, но оно должно помешать побегу Мишки.
К исполинам присоединились ещё разные странные существа, и на Дэна, казалось, оружие никак не действовало. Он встал, чтоб его было видно с тракта, и приветственно махнул рукой вознице.

Солнце в этот момент окончательно закатилось за горизонт. Заказчик ждал, а возница больше не мог. Да, он обладал редким иммунитетом против волн страха, но сейчас его обуял страх. И страх передался лошади, и исполинам, шагающим вдоль телеги мерным шагом. Крылатая тварь спикировала на морду лошади.

Дэн! Берегись! Она взбесилась! – Закричал Юлиус, кидаясь на Дэна, отпихивая его с пути фургона. Они полетели в кусты, а фургон, исполины, бешенная лошадь и кричащий возница помчались по полю…
-Чёрт! – Выругался Дэн, вскочив. А Юлиус уже собрал нужные волны, и начертил в воздухе магическую формулу, собирая силы. – Мы должны их перехватить!

-Сломал шею, умер сразу… - Бледный Дэн склонился над возницей, в глазах которого сквозил навеки запечатлённый смертью ужас.
-Дэн! - Юлиус до крови закусил губу. – Я не могу найти одного… создателя ужасов. Что делать? Нельзя его оставлять тут!
-Его здесь нет – тихо сказал Дэн, поглядев на разбитый в щепки фургон. – Я прощупал магическое пространство, и могу сказать, мы потеряли его... Мы поищем его на тракте.
Но что-то подсказывало ему, что дело так просто не кончится.

0

8

[7]

Она подошла ко мне между второй и третьей парой, – искушенная старшекурсница к застенчивому первачку, – каллиграфически медленно поправила прядь волос и обожгла ухо первой услышанной непристойностью в моей жизни: «Я хочу оттрахать тебя ночью на кладбище». Сказала так и ушла. А я завис буквально на минутку, на каких-то шестьдесят секунд выпал из бытия.
Она поглядывала на меня, выжидая, покусывала губы. Болтала с подружками, кивала, даже улыбалась кому-то, но глаз не спускала с остолбеневшего студента-первокурсника.
Я не подошёл. Ведь надо было подойти, уточнить, не знаю – переспросить, правильно ли понял, договориться. Но я этого не сделал.

Мы встретились случайно через двадцать лет. Я узнал её сразу, хоть и не было той пряди волос, да и глаза не горели, как прежде. Узнал, может быть, по идеально выточенной походке, плавным, изящным движениям головы. А скорее всего, потому что ждал этой встречи.
Думаю, и она меня узнала. Мы сели в одну маршрутку, конечная остановка которой была ближе всего к кладбищу. Наши взгляды иногда пересекались: для остальных - ветер, мимолетная рябь по воде, а для меня – репей, болото. Я тонул, иногда вырывался на мгновенье, чтобы вздохнуть поглубже, и снова - в топь, с головой. Легкая улыбка, и, хотя глаза ее были устремлены в окошко, я видел тоже, что и она: тот день в политехе, себя со стороны. Она вышла первой и уверенным шагом, будто делала это каждый вечер после работы, направилась в сторону леса. Я закурил сигарету, не выпуская ее силуэт из виду, подождал пару минут, посмотрел зачем-то на часы, будто хотел увидеть свое отражение в стекле, и последовал за ней.
Легкое бежевое пальто, алая вязаная шапочка на бок, сапоги на высоком каблуке – я догонял: из сумочки торчит зонтик, руки в перчатках, на плече прицепившийся листик.
Она вошла на территорию кладбища, тонущего в парковой зоне, я держался на расстоянии пары могил. Деревья тоскливо поскрипывали, где-то в глубине звала кукушка, пахло сыростью. Нос протестующее засопел, вспомнив недавно перенесенный насморк.
Она остановилась возле могилы с гранитным надгробием, подождала меня и отстраненно произнесла:
- Это наш сосед. Дядя Паша. Мы любили детьми подшутить над ним, а он все звал нас червячками. Всю войну прошел.
Я посмотрел на плиту: выцветшее фото добродушного старичка в офицерской фуражке, свежие цветы, початая бутылка крепкого пива.
Никакой монолог не входил в планы того, что я ожидал. Возможно, после. «Почему не подошел тогда? Почему решился сейчас?»… Пустые, но такие тяжелые вопросы с двадцатилетней выдержкой. Я был настроен на решительные действия. Наверно, даже жестковатые.
А она взглянула вверх, будто искала что-то в переплетающихся кронах деревьев. Ее голос звучал хрипловато и с едва уловимыми нотками грусти:
- В этот год дождливая осень. Это хорошо.
Хорошо? Это еще с чего? Вопрос напрашивался, и я, стряхнув пелену сексуального напряжения, задал его:
- Почему?
- Я биолог, - пояснила она, впервые с момента выхода на остановке посмотрев в мою сторону. – Провожу исследования. Такая погода способствует наблюдению за объектами.
Произнесенное казалось таким простым, обыденным, что не вызвало во мне ни капли интереса.
Она присела на лавочку, предложив взглядом сделать мне тоже самое. Я, чуть помедлил, но согласился, стараясь выбрать подходящую дистанцию: пока оставалось совершенно не ясным: как вести себя и как поведет себя она.
- Вас не тревожат мертвые? – Этот вопрос вызвал во мне именно то, что и содержал: тревогу.
- Мертвые? Тревожат?– не знаю, зачем уточнил, явно же не ослышался.
- Да. Не достают расспросами о том, почему им мало внимания уделяли при жизни?
Я промолчал, чувствуя себя сбитым с толку и одновременно заторможенным, будто она спрашивает о чем-то обычном, а я не совершенно не в теме.
Но она ничуть не смутилась, даже пояснила:
- Когда люди хоронят друзей или родственников, часто сожалеют о том, что проводили с ними мало времени при жизни. Вы сожалеете?
Внезапный порыв ветра заставил тяжело зашуметь желтую листву в вышине и съежиться от озноба. Я вспомнил, как хоронил родителей в один и тот же майский день, но с разницей в год. Друга – после пары недель комы из-за аварии. Одиночество пробирало до костей. Да, пожалуй, я сожалел, в чем и признался.
- А вы?
- Я пока что никого еще не хоронила. Дядя Паша не в счет. Он был с контузией - не от мира сего. Хотя иногда скучаю по его чудачествам. Простите…
Она снова повернулась ко мне и заглянула в самое нутро: до того пронзительно черные были у нее глаза, и закончила фразу:
- … Как вас зовут?
- Алексей. – Я улыбнулся: действительно, странно, что только сейчас мы решили представиться друг другу.
- Анна.
Аня, Анечка… Я проговаривал ее имя про себя, словно осторожно пережевывал, пробуя на вкус. И оно мне понравилось.
- Алексей, не желаете продолжить наше знакомство за ужином у меня дома?

0

9

Не стесняемся, пишем разъёбы.

0

10

Не дождусь здесь отзывов, напишу сама. Побуду читателем и рассматривать буду с позиции читателя, а не участника, поэтому - БОЛЬШАЯ ПРОСЬБА - воспринимайте все, что здесь будет написано как список личных впечатлений.

Все тексты ни разу не шедевры ни идейности, ни словесности, но, насколько я поняла задачу, она состояла не в том, чтобы поразить читателя широтой своей мысли и изощренностью языка, а в том, чтобы увлечь и заставить его дочитать отрывок до конца. Заинтересовать.
Хотя, никто не отменяет авторскую надежду на похвалу.

Вместо раздачи оценок я разделю отрывки на тройки лидеров по ряду параметров.

Чтобы заинтересовать читателя, во-первых, нужно, чтобы он дочитал отрывок до конца и не бросил его. Для это текст должен обладать определенной легкостью чтения(отсутствие тяжеловесных конструкций, речевых ошибок, некоторая стилистическая приятность).
По этому параметру мои симпатии выглядят так:
Текст№2
Текст№1
Текст№7

Во-вторых, должна содержаться интрига. Что-то должно зацепить читателя, чтобы он захотел узнать, а почему именно так, именно это и именно так подано. Что там дальше?
Здесь я, пожалуй выделю тройку антилидеров:
текст№4
текст№5
текст№6

больше всего меня заинтриговали текст №2 и №7. в первом я бы хотела знать концепт, а во втором - как автор выкрутится из изображенной ситуации.

В-третьих, отрывок должен перекликаться с темой конкурса и как-то отражать ее, в нем должна читаться идея произведения или хотя бы намек на то, что эта идея есть.
(На самом деле, когда я посылала свой отрывок, я об этом не думала, а это важно для того, чтобы читатель составил мнение о тексте).
Тут авторы выкручиваются как могут.
Лидируют по интересности:
Текст№3
Текст№2
Текст№1
в них я эту компоненту могу как-то себе предположить.

Есть еще такая штука, как подача.

С правильным выбором отрывка(как подать текст) справились текст №2 и текст №7. Есть потенциал у текста №1.
В тексте №6, несмотря на то, что он самый слабый по всем прочим параметрам, тоже выбран правильный эпизод.
А вот текст №4 - пример того, как не надо выбирать эпизод для конкурса.

+1

11

Теперь о всяком-разном, тоже безоценочно.

Текст 1.
Связь с темой конкурса я вижу в той части текста, где говорится, что подростки в космосе оказались на теневой стороне некоего космического тела. С темой связан антураж, конфликты пока не обозначены, но зато выписаны фактуры героев - кто какой масти)))
Мальчики выписаны выпукло, контрастно, девочки сливаются, за исключением Ленки. Автор, возможно, ещё не придумал им роли в сюжете.
Речь автора проста(не путать с примитивностью), обстоятельства и связь с темой указаны сразу же, и именно поэтому, кмк, читатели и комментаторы другого ресурса отписывают автору предсказуемость.
А я считаю, что по фрагменту трудно об этом судить.

Текст 2.
Из-за переклички имён с первым текстом я сначала подумала, что он продолжается, но тут пошел другой стиль.
Здесь связь с темой конкурса я вижу через цепочку ассоциаций, она не обозначена в тексте прямо, хотя можно разделить тему на образы:
- путешествие - все находятся в пути,
- тьма - они в тоннеле,
- край - тоннель - штука конечная и у путешествия должны быть не только точка А, но и точка Б.
Путешествие в неизвестном, непредсказуемом направлении, которым человек не управляет(на первый взгляд, а так - не знаю), смешение временных пластов в одной точке.
Автор нагнетает и автор это умеет.

Текст 3.
Здесь тема тоже четко обозначена в тексте. Метафорически.
Путешествие - перемещение.
В роли тьмы может выступить как само военное время, война как катастрофа, так и, возможно, тема какого-нибудь посмертия или сна, из которых герой мог бы совершить это перемещение.
Выбранная подача выбранной сцены, кмк, удалась, а вот концовка фрагмента пока что его портит - создаётся впечатление, что мальчик, в тело которого попал гг, "коварный некромант" - он знает, как это случилось, зачем, это его выбор и он этому поспособствовал. Сам зазвал к себе. А это контрастирует с общей картиной.
Впрочем, судить об задумке автора слишком рано.
Тексту нужна вычитка по грамматике, ошибки очень стыдные. И это при хорошей композиции.

Текст 4.
Кусок, вырванный из контекста.
Это, определенно, не экспозиция и не завязка.
Автор, видимо, сделал упор на то, что экшн читать будет легче, чем описательную или вступительную часть, если они в тексте имеются.
Связи с темой конкурса не видно вообще, если не копать куда-то в сторону вопросов о загробной жизни, жизни и смерти и т.д. и т.п.
Как сказал один комментатор с соседнего ресурса, в таких вещах нужно знать, где свои, а где чужие, иначе не понятно, для чего это все.

Текст 5.
Первое впечатление: тяжело читать.
Второе впечатление: автор осознанно трудится над речевыми конструкциями, намеренно используя инверсию, выделение "Я" заглавной буквой, строит текст в определенном темпе, но читать все равно тяжело.
Так почему же тяжело?
Что происходит в тексте? Герой рефлексирует и движется по замку. Через коридор в кресло и из кресла на свежий воздух.
Больше ничего с героем не происходит.
Да, он размышляет, но его размышления намеренно лишены динамики и намеренно пересыпаны именами(других персонажей, других авторов и других текстов) и названиями зверей и домашней утвари. Предположительно, эти детали должны играть на создание готично-романтичной атмосферы, средней между "Кентервильским привидением" и "Дракулой", но по факту они не создают цельной картины, а заставляют вспоминать, в каких чужих произведениях, а так же справочниках русскоязычный автор мог ознакомиться именно с этими деталями, которыми наполнил текст. Т.к. они все из разных времен и условий.
Вероятнее всего(я предполагаю, я не знаю), автор намеренно избегает примет какого-то определенного времени, в котором все могло бы происходить, или в котором когда-то жил гг. В его жилище есть и воспоминания о стихах Байрона и алхимическая лаборатория(расцвет алхимии пришелся на эпоху задолго до Байрона), и отец его был в масонской ложе(или, если в тексте не опечатка, на масонском ложе, бггг).
Исторический фон создается с помощью воспоминаний персонажа. Они в какой-то степени призваны развлекать читателя(ну или не призваны, просто автора так вдохновение накрывало) и показать, что гг непрост, что с ним связана некая тайна, но раскроется она не сейчас, а сейчас - только намеки.
Меня как читателя воспоминания развлекли, а вот атмосфера и настроение - все тлен, я одинок, я проклят, я трагичен - угнетают.
Про героя, который ходит и размышляет, но не приходит к другим выводам, кроме тленности бытия и сожаления о жизни, читать может быть интересным, но не очень долго и не стоит так педалировать эту тему, если вы хотите читателя все-таки увлечь.
Давайте с ним уже случится какой-нибудь событийный ряд, откровение или он столкнется с внутренним конфликтом, произойдут метаморфозы или он повлияет на что-то?
Можно в том же неторопливом темпе, но хоть что-нибудь.

Текст 6.
Автор попытался создать конструкцию из двух линий: в одной возница едет с опасным грузом, в другой заказчик груза беседует с вассалом.
Первая линия, кмк, должна работать на атмосферу, в ней нужно создать напряжение, заинтриговать читателя, вторая должна работать на пояснение, что же, собственно, происходит, но всех карт не раскрывать.
Этот подход употребляется нередко и обычно смотрится хорошо, но в данном случае автору мешает хорошо подать свою задумку практически все: речь не слушается автора и ведёт себя, как хочет, а не как хочет он - некоторые словесные конструкции плохо пригнаны и легко поддаются коррекции, но автор, видимо, с ними недоработал.
Необходима работа с грамматикой. Необходимо определиться с матчастью по миру, т.к. психическое оружие, великаны, особые волны и Мишка с Юлиусом смотрятся в одном тексте как несовместмые детали. Это не значит, что их нельзя совместить в принципе. Это значит, что нужно уделить этому совмещению больше внимания.
Связь с темой конкурса не уловила. Но, возможно, оружие связано с тьмой, а героям предстоит путешествие, либо оружие уже кто-то вывез из тьмы, совершив туда путешествие, либо все ещё впереди с оружием наперевес. Об идейной составляющей судить не могу - она во фрагмент не вошла.
Общее впечатление: сыро.

Текст 7.
Первое впечатление: автор троллит читателя и вбрасывает шок-контент первым абзацем, чтобы привлечь внимание.
Если так, то ход удался. Внимание привлекается.
Связь с темой конкурса, видимо, проходит по кладбищу. Смерть как путешествие, смерть как тьма, кладбище как край этой тьмы.
Но, возможно, что и нет.
Поведение героев на этом фоне выглядит нелогично и непривычно. На кладбище они реагируют примерно так же как на парк или кафе - оно их не смущает и не мешает развивать общение.
Диалог построен неплохо, не вызывает ощущение натужности.
Но антураж кладбища, серьезно, мешает воспринимать все всерьез. В том числе и приглашение к себе домой, бггг, и любование именем героини на фоне могил и атмосферы.
На этом месте вспоминаются страшилки Успенского про черную руку и проч. , то есть я ожидаю, что дом у нее где-то тут же, а ужином будет гг

+1

12

1. Космоприключения с совершенно непонятной интонацией. Что с эмоциями у фокального персонажа? Катастрофа, люди погибли, шею сломал — пофиг. Но в прорехи девушкам заглянуть надо.
2. Они все умерли, и я такое уже читала пару раз. Но тут больше букв надо осилить.
3. Начиналось не так уж и плохо, но потом вылез попаданец. Увы.
4. Наконец-то начинается не с того, что герой приходит в себя! И вообще не с начала. Немного сложно понять, кто на ком стоял и куда скользит топор, но я готова это простить за нестандартный выбор отрывка. К тому же, общая ситуация обрисована и остаётся интрига.
5. Здравствуйте, господин Лавкрафт! Вам бы ещё потренироваться с русским языком и помнить, что современная публика любит менее тяжёлую речь.
«смиренной тенью шествую Я» — это что было? Не надо оксюморонов чисто для красоты. Других тропов тоже.
6. Бла-бла-бла, какая-то политика с магами, какой-то "гениальный" план, который пошёл категорически не так (вот откуда появилось Кинговское Оно) и смерть какой невнятный язык.
«С проблеском разума в глазах, он хотел выхватить меч» — сегодня это побудет моей любимой цитатой.
7. Вот же парня вштырило, что он 20 лет хотел потрахаться на кладбище. Думаю, он стал маньяком, заманивает женщин на кладбища, насилует и убивает. Ему нравятся сырость, гниль, пластиковые венки и близость трупов. Другие версии событий теперь читать неинтересно)

Вкусовщина, но мне пофиг.

+2

13

Солнышко:flag: Супер! Спасибо за комментарий! А можешь ещё баллы раздать от 1 до 10? Олеся не ставила, потому что участвует.

0

14

Тедди-Ло, здесь прокатит? А то при попытке сходить на их сайт мне подключилась какая-то бешеная рассылка, а при регистрации контрольный код категорически не принимается.

0

15

Солнышко, прокаааатит)

0

16

Тедди-Ло,

под катом

1. 6
2. 7
3. 5
4. 8
5. 7
6. 3
7. 7

0

17

Солнышко, ае!

Куратор пишет:

Итак, закончился первый тур голосования! Настало время подвести предварительные итоги.

№ текста - оценка.
1 - 56
2 - 74
3 - 60
4 - 56
5 - 66
6 - 31
7 - 65

Таким образом во второй тур проходят тексты под номерами 2, 5 и 7! Поздравляю с этим их авторов! Остальных призываю не расстраиваться: почти все вы сражались достойно, борьба шла равная. И если бы проголосовало больше человек, то всё могло бы сложиться иначе.

Авторам, прошедшим первый тур, я даю время до завтрашнего вечера. Присылайте свои работы на тот же адрес. Желательно в формате doc. ;)

0

18

Итак, в финал вышло два текста (пятый слился). Голосование до 21.06

[1]

Паук превращается в сову

Она подошла ко мне между второй и третьей парой, – искушенная старшекурсница к застенчивому первачку, – каллиграфически медленно поправила прядь волос и обожгла ухо первой услышанной непристойностью в моей жизни: «Я хочу оттрахать тебя на кладбище». Сказала так и ушла. А я завис буквально на минутку, на каких-то шестьдесят секунд выпал из бытия.
Она поглядывала на меня, выжидая, покусывала губы. Болтала с подружками, кивала, даже улыбалась кому-то, но глаз не спускала с остолбеневшего студента-первокурсника.
Я не подошёл. Ведь надо было подойти, уточнить, не знаю – переспросить, правильно ли понял, договориться. Но я этого не сделал.

Мы встретились случайно через двадцать лет. Я узнал ее сразу, хоть и не было той пряди волос, да и глаза не горели, как прежде. Узнал не по идеально выточенной походке, плавным, изящным движениям головы, а скорее всего, потому что ждал этой встречи.
Думаю, и она меня узнала. Мы сели в одну маршрутку, конечная остановка которой была ближе всего к кладбищу. Наши взгляды иногда пересекались: для остальных - ветер, мимолетная рябь по воде, а для меня – репей, болото. Я тонул, иногда вырывался на мгновенье, чтобы вздохнуть поглубже, и снова - в топь, с головой. Легкая улыбка, и, хотя глаза ее были устремлены в окошко, я видел тоже, что и она: тот день в политехе, себя со стороны. Она вышла первой и уверенным шагом, будто делала это каждый вечер после работы, направилась в сторону леса. Я закурил сигарету, не выпуская ее силуэт из виду, подождал пару минут, посмотрел зачем-то на часы, будто хотел увидеть свое отражение в стекле, и последовал за ней.
Легкое бежевое пальто, алая вязаная шапочка на бок, сапоги на высоком каблуке – я догонял: из сумочки торчит зонтик, руки в перчатках, на плече прицепившийся листик.
Она вошла на территорию кладбища, тонущего в парковой зоне, я держался на расстоянии пары могил. Деревья тоскливо поскрипывали, где-то в глубине звала кукушка, пахло сыростью. Нос протестующее засопел, вспомнив недавно перенесенный насморк.
Она остановилась возле могилы с гранитным надгробием, подождала меня и отстраненно произнесла:
- Это наш сосед. Дядя Паша. Мы любили детьми подшутить над ним, а он все звал нас червячками. Всю войну прошел.
Я посмотрел на плиту: выцветшее фото добродушного старичка в офицерской фуражке, свежие цветы, початая бутылка крепкого пива.
Никакой монолог не входил в планы того, что я ожидал. Возможно, после. «Почему не подошел тогда? Почему решился сейчас?»… Пустые, но такие тяжелые вопросы с двадцатилетней выдержкой. Я был настроен на решительные действия.
А она взглянула вверх, будто искала что-то в переплетающихся кронах деревьев. Ее голос звучал хрипловато и с едва уловимыми нотками грусти:
- В этот год дождливая осень. Это хорошо.
Хорошо? Это еще с чего? Вопрос напрашивался, и я, стряхнув пелену сексуального напряжения, задал его:
- Почему?
- Я биолог, - пояснила она, впервые с момента выхода на остановке посмотрев в мою сторону. – Провожу исследования. Такая погода способствует наблюдению за объектами.
Произнесенное казалось таким простым, обыденным, что не вызвало во мне ни капли интереса.
Она присела на лавочку, предложив взглядом сделать мне тоже самое. Я чуть помедлил, но согласился, стараясь выбрать подходящую дистанцию: пока оставалось совершенно не ясным, как вести себя и как поведет себя она.
- Вас не тревожат мертвые? – Этот вопрос вызвал во мне именно то, что и содержал: тревогу.
- Мертвые? Тревожат?– не знаю, зачем уточнил, явно же не ослышался.
- Да. Не достают расспросами о том, почему им мало внимания уделяли при жизни?
Я промолчал, чувствуя себя сбитым с толку и одновременно заторможенным, будто спрашивают о чем-то обычном, а я совершенно не в теме.
Но она ничуть не смутилась, даже пояснила:
- Когда люди хоронят друзей или родственников, часто сожалеют о том, что проводили с ними мало времени при жизни. Вы сожалеете?
Внезапный порыв ветра заставил тяжело зашуметь желтую листву в вышине и съежиться от озноба. Я вспомнил, как хоронил родителей в один и тот же майский день, но с разницей в год. Друга – после пары недель комы из-за аварии. Одиночество пробирало до костей. Да, пожалуй, я сожалел, в чем и признался.
- А вы?
- Я пока что никого еще не хоронила. Дядя Паша не в счет. Он был с контузией - не от мира сего. Хотя иногда скучаю по его чудачествам. Простите…
Она снова повернулась ко мне и заглянула в самое нутро: до того пронзительно черные были у нее глаза, и закончила фразу:
- … Как вас зовут?
- Алексей. – Я улыбнулся: действительно, странно, что только сейчас мы решили представиться друг другу.
- Анна.
Аня, Анечка… Я проговаривал ее имя про себя, словно осторожно пережевывал, пробуя на вкус. И оно мне понравилось.
- Алексей, не желаете продолжить наше знакомство за ужином у меня дома?
Это… весьма… неожиданно? По телу разлилось приятное тепло. Она встала. Я тоже. Подхватила меня под руку и повела к выходу, хотя я еще не ответил. Да и была ли необходимость в ответе? Я был ведомым, и мне это определенно доставляло удовольствие.
- Расскажите пока о себе, - попросила Аня, крепче сжимая мою руку, когда обходила лужу.
Да что рассказывать… Плыву по течению – так вроде говорят о той жизни, которой я располагаю. Вот сегодня решил круто свернуть (этого я вслух, конечно, не озвучил), да и то как-то кривовато выходит. Хотя еще не вечер… Работал в школе, в магазине, пару лет в службе занятости в сугубо женском коллективе, сейчас даю частные уроки игры на гитаре и готовлю ребят к экзаменам по математике. Был женат, но через три года жена призналась в измене и ушла. Детей нет. Вот как-то так…
- А ты?... – я запнулся, не припомнив, переходили ли мы на «ты».
- Я… ой, наша маршрутка подъезжает! Бежим?
Мы побежали. И даже сидя в «газельке» напротив Ани, мне казалось, что я продолжаю бежать. Рассматриваю ее и бегу: вдоль изящной брови, вокруг едва заметной родинки, заглядываю в огромный купол глаза, восхищаюсь бархатистостью ресниц. Меня нельзя было сдуть, как пылинку, или смахнуть словно предательскую слезу, украдкой поправляя прядь волос. Да, вот оно, то самое движение – правильное до кончика каждого пальца, выточенное для образца.
На одной из остановок Аня выдернула меня из дремоты наваждения, показав кивком головы, что пора выходить.
Мы зашли в продуктовый, она набрала корзинку, а я настоял на том, что заплачу сам, взял у нее тяжелую сумку и снова оказался окольцован настойчивой хваткой и приятно принужден к продолжению пути в квартиру к красивой, почти незнакомой женщине.
Но на пороге меня ожидал новый, выбивающий из колеи эпизод в виде мужика в теплой клетчатой рубахе с завернутыми рукавами и джинсовых шортах.
- Это мой муж Саша, - представила Анна и показала на меня. – Это Алексей. Саш, помоги ему разобрать сумку.
- Без проблем! - Мужик очень приветливо улыбнулся, схватил у меня пакет и посторонился, пропуская гостя.
Это потом я был смущен возникшей ситуацией, но в тот миг меня накрыло ощущение дежавю: вот уже второй раз за день я, решившись на нетипичный поступок, оказался у разбитого корыта. В этот момент нужно было извиниться, развернуться и просто уйти, но почему-то такая мысль даже не посетила мою обескураженную голову. Вместо побега я разулся, прошел с Александром на кухню, и вот что интересно: меня обволакивало почти физическое ощущение, будто с каждой секундой я все глубже влипаю в неприятности. Но вот опасности я при том не чувствовал. Невидимые паутинные нити, омут, раскрытый капкан, но… то, что было по ту сторону, стократно перевешивало сомнительную приманку, заманивая мое человеческое любопытство.
Александр о чем-то весело щебетал, показывая, что и куда положить. Я его совсем не слушал, краем глаза наблюдая за переодевающейся в спальне Аней. Может быть, она и не заметила, но перед тем, как снять блузку, дверь все же прикрыла.
Поспешные сборы на стол, мимолетные хлопоты - будто я был неотъемлемой частью некого представления и состоял в нем актером постоянного состава. Я даже начал отвечать на реплики, припоминая слова роли, гнал от себя это наваждение, как надоедливую муху, а потом и вовсе смирился с ее присутствием. Не кусает – да и ладно. Мне никто не рассказывал, что хищник, который не нападает сразу, еще страшнее, что отсутствие признаков атаки не означает отсутствия намерения напасть, как такового. Но никто не прятал зубы в тот вечер, все дружно посмеивались, наливали вино, передавали соль. А потом к нам присоединилась их дочь.
Она пришла с прогулки, но так, как меня о ней никто не предупредил, я некоторое время не сводил с прелестной молодой девушки глаз и, наверняка, выглядел зависшим и туповатым. Сразу запахло горьковатыми духами. Нас представили. Катя. Она несколько придирчиво меня рассматривала, а я даже рот приоткрыл – до чего же похожа на ту Аню из политеха, подошедшую ко мне на перемене… лет сто назад.
- С хахалем гуляла? – спросил отец с каким-то дежурным родительским любопытством.
- Угу, - кивнула Катя, накладывая себе салат, - с ним.
- Ну что, вы там, пердолитесь уже?
- Пап! – Девушка залилась краской.
Я чуть не подавился, закашлялся.
- Ну, я же должен знать: на каком доверительном этапе у вас отношения. – Позиция, поясненная Сашей, была вроде бы понятной, но бесцеремонность, с которой он ее озвучил при постороннем человеке, заставила меня даже зажмуриться на секунду.
- Этот этап уже пройден, - деликатно ответила дочь и отпила сок из стакана. – Мне восемнадцать, - помнишь?
- Саш, давай не будем развивать эту тему при госте, - вставила свое слово Анна.
- Детей, как и баб, нужно держать в кулаке. Дашь слабину – и они тебе весь мозг вынесут. Так ведь?! – При этом он указал вилкой на меня, передавая право слова.
Я проглотил не пережеванный кусок бараньей котлеты. Голова жутко зачесалась, - она всегда впадала в крайность, когда я начинал нервничать.
Анна наклонилась ко мне, успокаивающе положила руку на плечо и прошептала почти беззвучно, лишь губами:
- Отвечать вовсе необязательно.
Но Саша, кажется, и не ждал от меня ответа. Отпив вина, он пересел на диван и закрылся ото всех газетой.
- Папа, когда не наестся, несет всякую чушь, - высказалась дочь и встала из-за стола. – Я к себе - учить уроки и спать.
Но сделав пару шагов, она вдруг замерла, словно забыв что-то. Повернулась и, почему-то глядя на мать, задала вопрос, относящийся, должно быть, ко мне:
- Вы ведь останетесь на ночь?
Анна между тем крепче сжала мое плечо. Но не сильно. Другой рукой она накрыла мою ладонь. А затем повторила Катин вопрос:
- Ты ведь останешься на ночь?
Меня снова охватило сексуальное оцепенение. Я медленно, боясь нечаянно стряхнуть невозможное, посмотрел в сторону Саши – тот читал газету, словно находился в комнате один, и ничего достойного его внимания не происходило.
- Останется, - ответила за меня Аня, а Катя, смущенно закусив губу, отправилась к себе в комнату.
- Кстати, - глава семейства вдруг неожиданно дал о себе знать, с шелестом перевернув страницу газеты, - как поездка на объект?
- Сорвалась. – Анна отмахнулась. – Съезжу завтра утром.
Саша встал, потянулся, зевнув.
- Не забывай о приоритетах. – Голос звучал строго, но в меру. - Дело прежде личных исследований.
- Да, конечно. После завтрака. Потерпишь?
В этой семье, видимо, не принято было отвечать на некоторые вопросы, потому что он просто пошел к спальне, на ходу расстегивая рубашку, и, не оборачиваясь, бросил на прощанье:
- Тебе помочь?
Анна посмотрела на меня, будто этот вопрос был задан мне, чем вызвала новый приступ чесания, но, спустя несколько секунд, все же ответила:
- Нет. Спасибо. Я сама.
Мы остались вдвоем. Ноги налились тяжестью, я не смел пошевелиться, но как-то нужно было начинать, сказать, что идея остаться с ночевой не кажется ему разумной… Ему? Вот, я уже о себе в третьем лице, пытаюсь абстрагироваться.
- Это он о твоей работе? Про объект… - тема работы казалась удачным выходом, мостиком на берег уверенности и самообладания.
- Да. – Анна стала складывать тарелки. – Мы занимаемся исследованиями вместе.
- Он тоже биолог?
Аня кивнула и пожала плечами:
- Нас всех увлекает вопрос изучения жизни и организмов, способных ее продлевать.
- Ого! – я всерьез удивился. – Это животрепещущая тема.
- Тебе правда интересно? – голос ее чуть дрогнул от волнения.
- Конечно. – Вроде стало полегче, я начинал расслабляться и обмяк на стуле, приготовившись слушать и подыскивать удобный момент для завершения позднего визита.
- Я сейчас! – она выпорхнула с тарелками и вернулась уже с какими-то листочками, мелко исписанными неразборчивым почерком. Мелькали формулы, схемы, хаотично разбросанные знаки, ранее мною не виденные. Анна позвала меня на кресло, а сама устроилась на подлокотник, положив ноги мне на колени, и принялась с воодушевлением рассказывать.
- Это совершенно неизвестный ранее вид брюхоногих моллюсков. Впервые найден в пещерах, на другом континенте, но здесь мы нашли для них идеальную среду обитания. Чтобы изучать. Представляешь, они практически бессмертны! Но это не самое удивительное их свойство!
Я бы не сказал, что меня эта тема вовсе не интересовала, но в тот момент, при значительной близости жаркого женского тела, глубоко дышащего страстью, - и пусть страстью рассказчика, близкой к азарту ученого, а не зову плоти, - я воспринимал ее историю не в полном объеме.
- В самом начале исследователи знали лишь о том, что слизни наделяют свои ракушки невероятными свойствами: они не пропускали никакие известные виды излучения и имели непревзойденную прочность. Легкие и крепкие. Понимаешь? Уже на этом этапе возможности выявленных свойств сулили широкое применение в различных сферах. Но они оказались еще и долгожителями! Продолжительность существования в тысячу лет для них не предел! Хотя для этого нужны источники энергии, но моллюски оказались неприхотливы: в теории они могут использовать даже энергию тепла окружающей среды. Но и это еще не все!
Сначала я поглядывал украдкой, а потом вовсе распоясался и, не замечая ни тени смущения, ни жестов непозволения, безудержно пожирал ее глазами, проникая под ворот рубашки, в густую копну волос, терялся в ее запахах и интонации голоса. Словно первоклашка. Словно неопытный юнец. Такие женщины меняют возраст мужчин. И я боялся женщин, властных над течением времени.
Между тем, совершенно не обращая внимания на мои похотливые взгляды, она облизнула губы и продолжала:
- Самое удивительное в том, что вместо ракушек, они могут использовать любой сосуд, перенимая его свойства. Это заметили, случайно уронив одного на… устройство, вроде ноутбука. И моллюск перетек в него, заполнил и стал умнее. Представляешь? Он реагировал на команды ввода и регулировал вывод информации! Это, по сути, открытие, позволяющее сделать рывок в развитии технологий…
Я уже больше не слушал. Бессмертие… медицина… умные машины… технологии… Потом она заговорила тихо, будто боялась, что нас могут услышать, и да меня доносились лишь обрывки фраз. Кто-то придумал программу… микросхему… подавляющую или направляющую… Я только понял, что Аня относилась с ним крайне недоброжелательно.
- А что в этом плохого? – спросил я.
- Тебе это рабство не напоминает?
Она смотрела на меня с недоверием, и я поспешил реабилитироваться:
- Я - против рабства!
- Это как запрячь в плуг быка, способного вспахать поле одним ударом копыта.
- Это какая-то корпорация? Злые гении-ученые?
- Да… очень на них похоже. Только это все очень секретно, большего я не могу сказать. Итак, наверно, тебя утомила?
Я потер пылающее жаром лицо.
- Пойдем. - Взяла меня за руку. - Я провожу тебя.
И что же я сделал? – да, пошел за ней. Собирался куда-то в другое место, но уже забыл куда.
Спальня оказалась небольшой. Кровать, кажущаяся громадной, занимала почти всю площадь, оставляя лишь узкую полоску прохода к полированной тумбочке. Нарядные обои, приглушенный свет, проникающий желтизной в каждый сантиметр пространства.
- Ванная и туалет напротив, - подсказала Анна, отпуская мою руку. – Спокойной ночи.
И вышла, прикрыв дверь. Я стоял, не шелохнувшись, с минуту. Ошпаренный снаружи, с похолодевшим нутром. А что я ожидал? Что она набросится на меня и оттрахает, как и обещала двадцать лет назад? Зачем она повела меня на кладбище? Почему я не спросил об этом ее? Или может быть задать этот вопрос себе? Зачем Я поперся туда? Вот уж точно… Плыл себе по течению спокойной, прозрачной реки, в которой каждый следующий день - точная копия прошедшего, нет ни тины, ни водоворотов шальных, и, вдруг встретив призрак прошлого, решил сойти на берег, в непроглядную тьму неопределенности и бреда с копошащимися в земле червями.
Я упал на прохладную постель. Впервые за день позволил себе полностью расслабиться. И готов был уже отдаться на участь паутины сна, свертывающей разум в тугой кокон, как в спальню вошла Анна. В домашнем кремовом халате до колен, с распущенными волосами. Я продолжал лежать, но спящим не притворялся.
- Мне кажется, между нами осталась недосказанность, - произнесла она тихо, но отчетливо.
Я хотел было высказать свою утвердительную позицию по этому поводу, но она легким движением потянула за край одежды, и мне пришлось попридержать язык. Пояс ослаб, затрепетал ворот, вырисовывая соблазнительную полосу обнаженного тела. Анна задвигала плечами, и халат упал. Она приближалась. И хотя расстояние до кровати было не больше двух-трех шагов, я успел за это время и присесть и завалиться назад, а потом снова, спустив ноги, оказался на краю. От волнения сильнее застучало сердце. Она взяла мою руку и приложила под грудь.
- Чувствуешь?
Что я должен почувствовать? На коже головы заиграли иголочки.
Взяла вторую руку и пристроила ее на бедро, затем стала двигать ею вверх-вниз, поглаживая.
- Чувствуешь?
И я вдруг почувствовал! Посмотрел на свою ладонь – та была влажной. Не помню, чтобы я так потел когда-либо. Или это от нее? Я принюхался. Нет, потом не пахнет. Кожа ее оставалась сухой, но при поглаживании, моя ладонь увлажнялась.
- Что это?
Все возбуждение как рукой сняло.
- Теперь ты понимаешь.
Теперь я абсолютно ничего не понимал. Она между тем начала одеваться. Нет, все же, скорее всего, это я вспотел от перевозбуждения. Но тогда, что она имела в виду? Что я должен был почувствовать? Биение сердца? А оно было? Я схватил за рукав уходящую Аню.
- Зачем… - «Ну же: коли сделал первый шаг, будь готов идти до конца», - ты пошла на кладбище?
Анна лишь пожала плечами, осторожно освобождая руку:
- Навещала кое-кого.
- А как же?... – Мне вдруг стало катастрофически не хватать воздуха. – А как же политех?
- Политех? Я никогда не училась в политехе. Доброй ночи.
Вышла. Последний ее взгляд был полным сочувствия и жалости.
Обознался? Но как такое могло случиться?! Что я делаю здесь в таком случае? Кая я вообще могу хотеть спать при этом? Но усталость от перегруза событиями давила и порабощала. Я уснул.
И во сне ко мне пришла Катя. В действительности, она все время была рядом, но появилась лишь, когда я провалился в сон. В полосатом топике и коротких шортах. В волосах заколка в виде крыла птицы. Я пропустил и тот момент, когда она оказалась сверху, оседлав меня. Катя приложила палец к губам, из приоткрытого рта вырвался приглушенный поток воздуха: «Ш-ш-ш».
Она подвернула вверх топик, обнажив упругие молодые груди. Склонилась надо мной, позволив волосам рассыпаться и щекотать мне лицо. Какая же у нее тонкая шея! На носу рассыпаны созвездия веснушек. Она стала еще ближе. Я видел рисунок ее глаз. Вдыхал аромат духов, перемешанный с каким-то горьковатым запахом.
- Спроси меня, - прошептала она прямо в губы, - кем я хотела стать в детстве?
- Кем? – только и смог я выдавить из себя.
- Совой.
Отчего-то мне еще сильнее захотелось проникнуть в нее.
- Мы все в конечном итоге становимся птицами и бороздим просторы Вселенной. – Ее голос поднимал градус возбуждения до запредельного значения. – Закованные в броню. Исполняющие приказы. Но я хочу стать свободной птицей, ночной хищницей, что летает без шума и захватывает жертву, не подозревающую о скорой смерти.
Я больше не мог терпеть. Поцеловал влажные горькие губы, а в следующий миг вошел в горячее тело с животной страстью. Мы закружились в птичьем танце, взбудоражив ворох сухих листьев и совиных перьев.
Упал с кровати и проснулся.
Было уже утро.
Некоторое время я пролежал на полу, приходя в себя. Тяжело дышал.
До меня стали добираться приглушенные звуки: шорохи, поскрипывания, иногда даже удары – гулкие и холодные.
Я поднялся. Оглядел себя: одежда сильно измята, я не удосужился ее даже снять, так быстро вырубился.
Хлопнула входная дверь, и я осмелился выйти из спальни.
Тихо. Безжизненно. Будто уже давно в этой квартире никто не появлялся.
- Есть кто? – прикрикнул я не сильно, чтобы не побеспокоить возможно спящих.
Мне не ответили. Я прошел в комнату, где мы ужинали вчера вечером, и обнаружил на столе записку.
«Надеюсь, ночь прошла, как ты и хотел. Я отлучилась по работе. Меня не жди. Буду вечером, к ужину». “...к ужину…”? И подпись: «Анна». Я сложил листок и убрал его в карман брюк. Похоже, что ушли все. Подошел к двери в комнату, куда уходил Саша, протянул руку к круглой позолоченной ручке и вдруг замер. Холод сковал движения. Страх, какого я еще никогда не испытывал, захватил сердце и продолжал сжимать его в клещах первобытного благоговения. Ноги подкашивались, и я отступил.
Выйдя на балкон, я достал дрожащей рукой сигарету и закурил. Под пепельницей, на пластиковом профиле оконной рамы, были нацарапаны буквы. Даже целое выражение. Я присмотрелся. “ Если (далее заштрихованное царапинами слово) я - не закрывайте балкона”. Слишком много странного. Стараясь поскорее изгнать отступающие нотки ужаса, стал перебирать в голове спрятавшиеся мысли.
«Ночь прошла, как ты и хотел»… Странно. Я и сам не знал, как хотел, чтобы прошла эта ночь. С тех пор, как переступил за край, чувствую себя пришельцем, чужаком в новом мире, я словно продираюсь сквозь джунгли, стараясь понять, кто же тут лишний – я или окружение? И неужели Анна думала, что я вернусь сюда?
Я огляделся, прикинув, в какой район меня забросило и как добраться до остановки, и вдруг понял: куда сейчас отправлюсь. На кладбище! Именно его имела в виду Анна, говоря об объекте исследования! Вчера сорвалось посещение из-за меня, а утром она собиралась снова. Она что-то говорила о среде обитания… Может быть, кладбищенская земля является такой средой для изучаемых ею червей? Я представил Аню, копошащуюся с червяками на кладбище… Ком тошноты подкатил к горлу. Как столь красивой и утонченной женщине может нравиться подобное занятие?
Выскочив из квартиры, я быстрым ходом спустился по лестнице, благо этаж был третьим, и менее чем через минуту оказался на улице. Проходя мимо детской площадки, я оглянулся: не закрыл ли окно, забыв о нацарапанной просьбе? Третий этаж, должно быть вот этот… В окошке спальни стоял мужчина в клетчатой рубашке. Саша. Он смотрел на меня. От неожиданности и охватившего волнения я замедлил шаг. Его же не было! Может, вернулся на лифте, пока я спускался по лестнице? Я ускорился и, больше уже не оборачиваясь, направился к остановке.

Всю дорогу в маршрутке и по пути к кладбищу я обдумывал, что же скажу Ане. Потребовать объяснения своего странного поведения? А может быть у них так принято? Может быть так принято у всех? А я просто вылетевший из колеи общественной жизни дезориентированный одиночка, который тоже может казаться странным. Может ли женщина быть просто гостеприимной и пригласить незнакомца в дом, встретившись с ним на кладбище? Да еще и ночевать оставить. И чтобы это не казалось необычным ни мужу, ни дочери? Нет и еще раз нет! Но кто-то настойчиво в голове пытался убедить меня, что все в порядке и каждому эпизоду есть логичное объяснение. И это успокаивало. Или же притупляло бдительность. Выбирать мне. И я ступил на кладбищенскую землю.
Вчера вечером здесь было теплее. Земля под ногами мягко пружинила, словно я ступал по живому дышащему ковру. Могилы были понатыканы в хаотичном порядке. Крестами: металлическими и деревянными, покосившимися и сгнившими усеян редкий лес. Аню я искал недолго. Заметил издалека ее алую шапочку. Одновременно я увидел бугорок свежей земли на ближайшем холмике могилы. Пригляделся: небольшая лунка диаметром сантиметров десять у креста. Глубокая. Я пригнулся и дальше продвигался, спрятавшись за оградами. Тот же внутренний сторож, успокаивающий меня, предостерег и заставил быть осторожным.
Приближаясь к Ане, я все отчетливее видел, что она стоит на четвереньках на могиле, а метров с семи, сложил картинку окончательно: женщина в пальто склонилась над лункой. Ее нещадно рвало. В ней с трудом угадывалась Анна: кожа фиолетового оттенка, судорожные конвульсии, схватывающие все тело. Она останавливалась, чтобы отдышаться, потом запихивала пальцы в рот и снова изрыгала потоки переваренной пищи в выкопанную ямку.
Я затрясся от страха и попятился назад, свалив прислоненный к ограде земляной бур. Но тот не успел упасть – его подхватила мужская рука. Саша следил за мной. Он пришел по пятам.
В глазах защипало. Я закричал и, выхватив бур, ткнул черенком в лицо противника. Но он даже не поморщился. Инструмент отскочил, будто я стукнул им в бетонную стену. Анна уже встала и вытирала рот своей яркой шапочкой. Волосы развевались на ветру, закрывая часть лица.
Оцепенев от ужаса, я не смел шелохнуться, вжался в холодные прутья ограды, наблюдая как двое молча приближаются ко мне.
В следующий миг мое сознание было вытеснено в левую пятку. Именно оттуда я воспринимал все, произошедшее далее. Некто, завладевший моим телом, затряс руками и голосом, полным гнева и бешенства, но все же моим, родным голосом, закричал:
- Что тут происходит?!
Меня с легкостью подняли, но выглядело это так, будто я встал сам. Пригрозив в сторону Анны пальцем, я добавил, скрепя зубами от злости:
- Любое отклонение от правил будет расцениваться как бунт!
Сначала мужчина и женщина, угрожавшие мне всего минуту назад, смутились, но быстро опомнились. Первой заговорила Анна:
- Куратор, но именно так это работает: вы используете нас, мы пользуемся ими!
- Не морочь мне голову! – с хрипом вырвалось из моего горла. – Вы – наш будущий транспорт и обязаны выполнять контракт! Этические претензии будут рассмотрены при следующем изменении соглашения.
- Но это же через шестьсот лет! – взвыл Саша от негодования.
Я молчал некоторое время, куратор видимо обдумывал что-то или совещался. Последовавшие слова доносились до моего затравленного сознания угасающим бубнением с прыгающей по радужному спектру интонацией. Я медленно, но уверенно увязал в липкой паутине, а потом и вовсе провалился в одну из выкопанных ям, вдруг оказавшейся способной поглотить меня.

Бренчание на струнах, логарифмы, ставшая безвкусной вдруг еда, ночи, лишенные сновидений, - примерно на месяц вся эта медленно раскручивающаяся карусель катала меня изо дня в день. Я не находил себе места. Я даже не знал: а было ли когда-нибудь у меня свое место.
Но потихоньку все вернулось в прежнее русло.
Пока однажды, где-то уже через год, ко мне в маршрутку не подсела Катя. Я не сразу заметил ее: ну, вошел кто-то и ладно, не на каждого же обращаешь внимание. Но примерно через минуту зачесалась голова, я оторвался от смартфона и встретился с ней взглядом. Мурашки галопом пробежались по спине, ладони вспотели. Мы безотрывно и молча смотрели друг на друга, пока, через пару остановок, не остались в салоне одни. Водитель насвистывал мелодию, доносящуюся из радиоприемника, и лишь раз обратил внимание на пассажиров.
Катя пересела на сиденье рядом. А меня словно молнией пронзило: и не от того, что эта девушка из эротических вожделений оказалась так реальна и близка, а от вышивки в виде совы на ее сумочке.
– Странно, - вдруг сообщила она, - что мы встретились именно сегодня.
– Почему? - Я еле разлепил ссохшиеся губы.
– Сегодня очень важный день. – Катя посмотрела на меня так, будто не допускала даже тени сомнения в том, что это столкновение в маршрутке не случайно. – Вы ведь составите мне компанию?
Я поежился, снова почувствовав себя мошкой, попавшейся в умело расставленные сети паутины. А рядом со мной сидел паук, мечтающий стать совой. Мысли в голове сбились в кучу и никак не желали выстаиваться в логическую цепочку.
- Мама ждала вас, - с грустью произнесла Катя. - Она поверила, что вам действительно интересно…
- Стоп! – Я постарался говорить негромко и уверенно, хотя волнение и негодование переполняли меня: - Да что?... Кто вообще?... Что там?...
Но, поняв, что даже вопрос сформулировать четко не могу, сдался, опустил руки и уставился в окошко.
Через несколько долгих секунд Катя разочарованно заметила:
- Так вы ничего не поняли.
- А должен был? – Я боялся посмотреть в ее сторону. – Знаешь, я тогда много чего увидел и до сих пор не уверен: а не приснился ли мне просто кошмарный сон. Такое бывает…
- Только кошмарный?
- Ну… - я повернулся к Кате – та не сводила с меня глаз, словно стараясь разглядеть во мне кого-то еще. – Не совсем… не все время…
- Если позволишь, я объясню. – Снова мимолетный переход на «ты» и сковывающее душу дежавю. – Мама была уверена, что ее намеки ясны, но наверно все дело в исследованиях: слишком рано делать какие-то выводы.
- Намеки? – Я вспомнил скользкие прикосновения, исчерканные формулами странички и то, с каким воодушевлением Анна показывала мне их, будто листала старый фотоальбом. – Исследования? Давай начнем с того, о чем я просто хотя бы издали догадывался: что за исследования? Кого она исследовала?
Я приготовился выслушать подтверждение моих домыслов о червях, но Катя огорошила:
- Вас.
- Меня?
- Нет – «вас» в более широком смысле.
- Имеешь в виду людей?
Сердце замерло.
- Да.
Катя сцепила пальцы, она явно чувствовала себя не в своей тарелке.
- А как же черви? Слизни эти?
- Это работа. А исследование… она ему уделяла слишком много времени. Недостаточно много, чтобы сделать правильные выводы, но, как оказалось, достаточно для того, чтобы привлечь внимание куратора.
«Что за куратор?», «Что изучали?» и еще куча вопросов наскакивали один на другой, толкались за право быть первым озвученным.
И Катя будто слышала эту неразбериху в моей голове:
- Нас интересует: как вы научились быть свободными?
Подоплека разговора завораживала и пугала меня. Все вопросы смирно улеглись, кроме одного: «Кто они?» И хотя смутные подозрения закрадывались, но я их гнал, потому что вместе с ними, рука об руку, шествовал страх.
- Нам до конечной! – объявила Катя повернувшемуся водителю.
- А куда мы? – Я вдруг поймал себя на мысли, что не могу вспомнить изначальной цели поездки.
- У меня сегодня что-то типо экзамена, - торжественно улыбаясь, сказала Катя, и искры в ее глазах напомнили мне об Анне. И снова Катя угадала изменение моего настроения, подбросив вопросик не из легких: – Вот скажи: зачем ты пошел за мамой?
«Газель» остановилась, и мы вышли на остановке в пригороде. Дачные домики утопали в пестрых осенних нарядах бесконечного сада.
- Нам еще пройти немного. – Катя указала на тропинку вдоль серого забора. Я последовал за ней.
Погода радовала теплом. На девушке была одета клетчатая юбка и футболка с крупной сеткой на спине. Ветер трепал волосы.
- Так я жду! – напомнила Катя.
- Да все думаю, с чего бы начать… Я, когда студентом был, отказался от одной авантюры. Некая красотка предложила… нарушить правила, а я… побоялся. И всю жизнь жил с этими гребанными правилами, а когда твою маму увидел, то подумал, что она и есть то, от чего я отказался давным-давно. Так уж она похожа ну ту красотку.
Чуть не добавил: «И ты тоже», но вовремя спохватился. И тут же подумал: «А нужно ли себя останавливать?»
- Знаешь, - Катя говорила, не оборачиваясь, - у нас больше общего, чем ты можешь представить.
- У нас?
- Нет, теперь я только тебя имею в виду. Тебя и меня. Я тоже хочу вырваться из оков. Хочу стать свободной. И твоя попытка добавляет мне уверенности. Но у меня лишь один вариант: сдаться в рабство.
- Ты будешь свободной, став рабыней? – не понял я.
- Звучит как парадокс, правда?
Она шла с непринужденной грацией богини. А я слепо плелся за ней, повинуясь гипнотическим покачиваниям бедер.
- Что ты помнишь из того утра на кладбище, когда через тебя с нами связался куратор?
Вспоминать не хотелось.
- Да почти ничего, — неохотно выдавил я из себя.
- Можешь не бояться повторения: они не посмеют навредить тебе – больше одного раза нельзя, мозг не выдержит. Так что расслабься. А на нашу ферму наложили жесткий контроль. Если нарушим соглашение еще раз, нас сошлют в необитаемое место. Поэтому мама не может больше заниматься исследованиями. Только теми, что по работе. Она будет очень рада, если ты придешь к нам на ужин. Я тоже тебя послушала бы.
В тот же миг я понял, куда мы идем. Тропинка огибала высокую березу и исчезала за бугром, за которым виднелась сгнившая крыша заброшенного дома. До меня донеслась человеческая речь. Поднявшись на холм, я увидел двоих парней в цветастых рубашках и джинсовых шортах, беззаботно болтающих возле полуразрушенной избы. Мы быстро спустились к ним. Катя поздоровалась, представила меня как «друга», но ребят называть не стала, и я про себя окрестил их - Ушастый (понятно за что) и Хитрый (с чересчур подозрительным прищуром).
Домик был сложен из бревен. Некоторые окна заколочены досками, через щели видны спрессованные опилки. Бурьян рос вольготно и доставал до пояса: крапива, полынь, лопухи с репьями и какие-то колючие монстры.
- По слухам тут жила мадам, которая задушила во сне троих мужей, - весело поведала Катя.
Мы пробирались ко входу, осторожно ступая по осколкам шифера. Ребята вошли первыми, за ними Катя, а я оторопел за шаг до дверного проема. Какого черта я сюда приперся? С этого самобичевания началось полноценное онемение конечностей пробирающим до дрожи страхом. Я не мог пошевелится, хотелось немедленно бежать, но и того я не посмел сделать из-за глупой боязни непонятно чего.
Катя обернулась ко мне и, спохватившись, шагнула навстречу, протянула руку:
- Это защитный эффект. Я и забыла, прости. Ты не сможешь войти сам. Держи меня за руку и иди.
Как только она коснулась меня, страх пропал.
- Защитный эффект? – озираясь по сторонам, удивился я. – А у вас дома?...
- В родительской спальне – да, - подтвердила Катя. – У них там устройство.
- Что за устройство?
Полы как таковые отсутствовали – земля, кирпичи, проросшие кусты. С щелей в потолке свисала солома. Стало прохладнее.
- Устройство кураторов. Мы идем к одному из них.
- Почему тут? И что за экзамен?
- Экзамен? – усмехнулся Хитрый, отодвинув доски, прислоненные к стене. – Нет, Катюш, ты просто посмотришь! Заберут одного из нас. И это буду я!
- Губу-то закатай! – отозвался Ушастый. – Мне уже настоебло в этой фазе. Хочу поскорее летать.
- Я слышала, что готов только один корабль, - с грустью добавила Катя. Она прошла в другое помещение, без окон.
- Да, - подтвердил Хитрый. – И это наверняка будет флагман!
- Если выберут тебя, - хихикнул Ушастый, - это будет исследовательская шлюпка! Вот же дверь!
Они все подошли к едва заметной низкой дверце в сумрачной комнате, куда я входить не спешил.
- Должно быть тут. – Один из парней потянул за ручку и дверь легко поддалась.
Катя позвала меня. Я в тот миг очень сомневался: а стоит ли идти за ними? С одной стороны – да, любопытно, это дико щекотало нервы и заставляло внутренности то сжиматься, а то и трястись в суматошном бреду, было и то, что прибавляло смелости: я окончательно и бесповоротно решился изменить свою жизнь, докопаться до истины, а с другой – инстинкт самосохранения кричал об опасности и благоразумии: «Вернись к спокойной жизни! Не переступай этот край тьмы!» Но ведь я вправе делать выбор сам. Если уж решил выпасть из колеи, то нужно быть готовым к ухабистой дороге. И я последовал за ребятами.
Мы очутились в небольшой комнате, слабо освещенной рассеянным источником под потолком. Стены обшиты фанерой и расписаны беспорядочно пересекающимися линиями. В середине стоял деревянный стол с накрытой на нем бардовой скатертью, свисающей чуть ли не до пола. На столе – черный куб. Огромный, как мне показалось. Со стороной больше метра. Он выглядел монолитным, как и сама комната. А когда закрыли дверцу, то я ощутил себя внутри подобного куба.
- Катюх, - голос Хитрого потерял все интонации задорности, стал печальным, будто он прощался. – Спасибо, что пришла проводить меня от лица кормящих. И маме привет большой и благодарность мою передай. Она дольше любого из нас на этой ферме и всех выкормила в бессознательной фазе. Мы ей обязаны. Если ее исследования… ты же понимаешь о чем я?
Катя кивнула.
- Если вы найдете способ, – придумайте и как сообщить остальным.
Пару минут назад они бодались за право быть выбранным, а теперь вдруг, словно сговорившись, провожают Хитрого. Определенно, я чего-то недопонимал, но чувствовал подсознательно, что некоторые вещи нужно просто принять, не вникая в причины возникновения таковых.
Хитрый обошел стол с другой стороны, посмотрел на каждого из нас, даже на меня, и произнес громко, с горячим воодушевлением первопроходца:
- Когда умру, буду флюгером я на крыше, на ветру!
И шагнул, скрывшись за кубом.
Некоторое время абсолютно ничего не происходило. Я стоял, боясь пошевелиться. В глазах защипало. Тишина раскладывалась в полосы на стенах. Укрывалась пылью и моим беспокойством.
Ушастый громко вздохнул:
- Все.
Он открыл дверцу, и они с Катей стали выбираться наружу. А меня вдруг бросило в жар, в горле пересохло, все тело зачесалось – и единственным способом укрощения возникших неудобств я видел лишь одно, и даже знал это наверняка: нужно посмотреть, что там с Хитрым. Он что, просто исчез?
Шаг за шагом я приближался к кубу. Но расстояние не сокращалось. Я тянулся к краю стола, но не мог за него ухватиться. Дыхание сбилось, на лбу проступили капли пота. Рука, тянущаяся к гладкой черной поверхности таинственного устройства, тряслась все сильнее. Она уже не подчинялась моей воле. Пальцы зашевелились, будто играя на невидимых клавишах. В глазах темнело. Сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди, внезапно замерло. Я постарался вдохнуть как можно глубже, поняв, что это мой последний вздох, но тут меня резко дернули назад. Стены подпрыгнули. Линии выстроились параллельно друг другу.

На свежем воздухе сразу полегчало. Вокруг суетились, я слышал голоса: возмущение, обеспокоенность – одни резкие, другие убаюкивающие. Поглаживания по руке. В конце концов, остался один голос. Катин. Меня, как упившегося вдрызг, она довела под руку до остановки и посадила в автобус. Вышел на автомате. Уже без нее.
Хорошенько выспавшись дома, я, на следующее утро, одержимый убеждением найти Анну, отправился на кладбище. Ей нужна помощь, и в моих силах было оказать ее. Посещать квартиру странной семейки почему-то казалось идеей более сомнительной и пугающей, чем рискнуть встретить Аню там, где и познакомился с ней. Таким свободным я себя еще никогда не чувствовал. Парил на крыльях, почти бежал. И мне немедленно хотелось поделиться ощущением этой свободы с Анной и Катей. Я сам выбирал свой путь и следовал по нему, не взирая ни на чьи правила и моральные убеждения.
Но в то утро на кладбище никого не было. И вечером тоже. Лишь какой-то мужик сидел у свежей могилы и беззвучно плакал, спрятав лицо в ладонях. Пару раз я замечал следы от ямки на холмиках, но уже в старой, заросшей лесом части кладбища. Подальше от посторонних глаз.
И на следующий вечер – тишина и шелест листьев. Я стоял в одиночестве у надгробия своего друга, а вокруг, под землей, лежали тысячи мертвых. Единственная хозяйка, от чьих оков мы не в состоянии освободиться, - это смерть. Наш куратор.
- Алексей! – вдруг позвал со стороны мужской голос.
Я обернулся и увидел Сашу. Почему-то сразу стало холоднее. Вот уж кого не хотелось бы встретить.
- Пойдем - Аня хочет показать тебе одну могилу. Особенную.
Я поколебался лишь мгновение и последовал за ним.
Это оказалась та самая могила, возле которой я впервые заговорил с Аней - гранитное надгробие, улыбчивый старичок, бутылка «девятки» валялась тут же. Не спутать. Анна выглядела болезненно: бледная кожа, поникшая осанка, держалась за прутья изгороди. Катя сидела на лавочке, закинув ногу за ногу, и что-то слушала в наушниках. Обе кивнули мне в знак приветствия и улыбнулись. Одна - по-детски мило, другая - вымученно.
Анна зашла внутрь изгороди и пригласила меня сделать то же самое. «Нет, спасибо, я как-нибудь тут» - передал я жестами.
- Я хочу, чтобы ты был рядом, - попросила она слегка дрогнувшим голосом. – Ты - наша последняя надежда.
Я подчинился, краем глаза отметив, что Саше явно происходящее не нравилось: он потирал руки, словно они мерзли, лицо было нахмуренным.
- Ты должен знать, что первая смена фаз всегда происходила в детскую особь. И я не переставала работать над возможностью удачной пересадки во взрослую. Именно окрепшее, сформированное сознание и человеческий опыт могут помочь нам в осуществлении задуманного. Ты знаешь, чья это могила?
Я уставился на добродушного старика. Стало не по себе. У ног рассыпаны комья земли от недавно вырытой лунки у самого надгробия.
- Ты рассказывала. Ветеран войны. Называл вас…
- Нет, - оборвала Анна. – Твоя. Она может стать твоей. Если ты согласишься.
Я онемел. Прирос к земле.
- Ты нужен нам… Мне! Кто-то же должен стать первым. Повести армаду кораблей против кураторов. Стать героем, разорвавшим узы векового рабства. И это можешь быть ты. Не бойся!
- Мне это… - я еле выдавливал из себя слова, - как-то не очень…
Стараясь пробудить смелость и сделать шаг назад, я сжал кулаки, но внутренний мандраж не проходил. И вдруг сзади на шею легла холодная, грубая ладонь. Пальцы сжались вокруг горла стальными клещами. Непреодолимая сила стала толкать меня вперед. Надавила вниз - я спустился на колени. И увидел черную глубину отверстия в земле. Тьма дышала от нетерпения.
Где-то рядом, совсем близко находилась Анна. Она шептала мне в ухо, обжигая последними словами в моей жизни:
- Ты даже не представляешь, как долго я ждала этого момента.
- Не-е-е-т! – зарычал я, но Сашина рука настойчиво прижимала мою голову к земле, направляя к ямке.
А когда нечто влажное и холодное проникло мне в глотку, ускользающий человеческий разум понял, что никакой светлой свободы на самом деле нет. Это лишь умело взращенные ростки самообмана на темной почве рабства. Рабства выбора.

0

19

[2]

Поезд шёл в тоннеле. Лена не знала, куда и откуда. Знала только наверняка, что туннель был невероятно длинный – по её ощущениям, они ехали уже около часа, а конца-краю ему видно не было. Иногда ей казалось, что они уже выехали, просто на дворе ночь, но впечатление длилось не больше чем пять-десять секунд – тусклые оранжевые лампы освещения каждый раз напоминали ей, что тоннель не кончился.

Она проснулась на верхней полке купе, когда они уже были в тоннеле. Казус состоял в том, что засыпала она в пустом купе – ещё обрадовалась, что никто не сел, но теперь оно было заполнено. Лена брала билет в женское купе, а в этом напротив оказалось двое мужчин: один, средних лет в мешковатой военной форме (Лена отметила, что форма у военных, наверное, никогда не меняется – мужчина выглядел точь в точь как солдаты в советских фильмах про войну) сидел у столика на нижней полке и развязывал клетчатый узелок. (Ну и дичь). Лицо у него было приятное, открытое, глаза почти прозрачные, а волосы – не понять то ли седые, то ли просто светлые.
Лена мужчину рассматривала почти без неприязни – хотя мало удовольствия доплатить за отдельное купе и всё равно получить нежеланных попутчиков.
Куда больше её расстраивал второй сосед – на верхней полке, молодой, похожий на обгоревшую спичку, руки все расписаны зелёными татуировками – не модными, которые сейчас каждый уважающий себя хипстер имеет, а тюремными – буквы на костяшках пальцев, восходящее солнце, кольца. Он скрючился на верхней полке и неторопливо чистил ногти перочинным ножиком. От него пахло носками и ещё чем-то дрянным и терпким, он, видимо, почуял, что на него смотрят и бросил на Лену косой волчий взгляд. Лена передёрнулась, буркнула: «Здрасьте». И торопливо, как могла, слезла со своей полки вниз.
Внизу обнаружилась ещё одна соседка. На этот раз желаемого пола, но совершенно странной наружности – девочка лет девяти с радужными брекетами и прозрачными очками, одетая в серебристую пижамку с электрическим отливом. Лене показалось, что по пижамке пробегают буквы и цифры, но сморгнула и всё пропало. Девочка рассматривала её в упор, молча и не мигая. Лена смутилась.
– Здравствуйте, – повторила она, обращаясь сразу к девочке и солдату.
– И ты будь здорова, – приветливо отозвался солдат. – Яичко будете? – он подвинул к ним клетчатую салфетку, на которой лежали ломтики сала, пять или шесть сваренных вкрутую яиц, несколько кусков чёрного хлеба. Отдельно в спичечном коробке была соль.
Лена подумала, что отказываться невежливо -- солдат был слишком дружелюбен. Она поблагодарила его и взяла одно яйцо.
Девочка с недоверчивой гримасой смотрела на это.
-- Дочка твоя? -- спросил солдат с прежним добродушием и улыбнулся - как будто набросил на лицо сеть морщинок. Лена невольно улыбнулась в ответ:
- Нет, не моя, - тут её кольнула одна мысль: -- У тебя, наверное, родители в другом купе? -- обратилась она к девочке. -- Хочешь, мы поменяемся с ними?
Девочка посмотрела на неё как на дуру и ничего не сказала, отвернулась к тёмному окну.
Лена переглянулась с солдатом и пожала плечами. Он усмехнулся и тихо сказал Лене:
- Возраст такой, и характер, небось. У меня две дочки, я на фронт уходил, старшая в тех же годах была, ух и упрямая… Сейчас уже замуж пора.
- А вы так долго были на фронте? - удивилась Лена, очищая яйцо. - Вы где-то на границе были?
- И на границе был, - смущённо ухмыльнулся солдат. - И у рейхстага был.
Лена быстро глянула на него. Сумасшедший? Но, кажется, безобидный. Ей резко стало неуютно, она поёжилась. А кажется нормальным.
- Понятно, - сказала она и принуждённо улыбнулась. - Вы, значит, герой…
- Да какой там герой, - снова ухмыльнулся он. - Все мы там герои, кто живой, тот и герой. А что делать?
Он поднялся.
- Пойду в тамбур покурю.
И вышел.
Едва за ним задвинулась дверь купе, с верхней полки сутулой тенью скользнул вниз татуированный. Лена смутилась под его тяжёлым взглядом в упор.
- Как звать? - спросил он хрипло, поигрывая перочинным.
- Елена, а вас?
- Роман. Ты куда ехала, Елена?
- В смысле, куда ехала? Я и сейчас еду, в Омск.
- Хера с два ты в Омск едешь, Лена.
Разговор ей окончательно разонравился. Она решила не отвечать. Но собеседнику, похоже, это было не нужно.
- Слышь, малая, как звать?
- Аграфена, - процедила девочка, не оборачиваясь.
- Старшим врать не хорошо, выпорю.
Девчонка с презрением повела плечом.
- Никто никого пороть не будет, - не очень уверенно сказала Лена. Ей становилось всё больше не по себе. Хотелось, чтобы вернулся солдат. Хоть и сумасшедший.
- Я, короче, с Тамбова ехал в Казань, - быстро, глотая слова, заговорил татуированный Роман. - Короче, лёг, а щас смотрю, вы тут всё и тоннель этот (он грубо ругнулся)... Спите, короче, кроме этого… Ну я прошёл по вагону, никого нет, из вагона в вагон перейти нельзя, короче, лажа какая-то, ясно? Выбираться нужно отсюда.
- Но Тамбов-Казань вообще по другой ветке, - рассеянно сказала Лена.
Девочка тем временем отвернулась от окна и с интересом прислушивалась к разговору.
- Я тоже пробовала уйти, - заявила она. - Из вагона выходишь и в вагон возвращаешься. Я с мамой ехала во Владимирск.
- Владимир?
- Владимирск.
Лене вдруг тоже срочно захотелось пройти по вагону. Она с сомнением покосилась на Романа -- не оставлять же девочку с ним наедине.
-- Может, покажешь мне, как тут по вагонам ходить?
-- Ногами, -- меланхолично пояснила девочка, но поднялась. -- Пойдёмте.

***
В вагоне мерцал тусклый желтоватый свет -- очень похожий на свет фонарей в тоннеле. Все двери остальных купе были заперты и не поддавались. Купе проводника -- пустовало.
Девочка прошла к дверям тамбура и повернула ручку. В лицо ударил запах мазута и табака -- они вышли в тамбур, стук колёс тут был отчётливее. Солдат стоял и курил на площадке тамбура. Увидев их, он растерянно попытался разогнать густой папиросный дым рукой.
-- Вы чего же тут? Накурено.
-- Ничего, -- деликатно отозвалась Лена, -- мы просто в другой вагон.
Девочка уже открывала вторую дверь тамбура.
-- Ну вот, -- сказала она. -- Мы теперь в другом конце вагона. Идите сами проверьте, купе номер четыре наше.
Лена недоверчиво оглянулась -- да, они точно прошли через весь вагон. Это должен быть другой. И тут все двери купе, кроме четвёртого, были закрыты… В четвёртом на нижней полке сидел Роман, прислонившись к окну. Он даже не повернулся, когда они вошли.
-- Я же говорила, -- буднично заметила девочка и села на своё место.
Лена медленно опустилась на своё.
-- Убедилась? -- спросил Роман, не меняя позы. -- Чё с мелкой-то потащилась? Боишься меня что ли?
-- Я вам не мелкая, -- ледяным тоном перебила его девочка.
-- Не лезь к старшим в разговор, получишь.
-- А я с вами разговариваю, -- прежним тоном заявила она. Лена даже позавидовала её спокойствию. -- Меня зовут Аграфена.
Роман резко обернулся и схватил девочку за руку -- наверное и в самом деле собирался ударить -- но вместо этого тут же откинулся назад, тряся обожжёнными пальцами. Аграфена невозмутимо смотрела на это.
-- А я сразу поняла, что ты пещерный, -- заметила она. -- Из какого века? Это расширение ещё до моего рождения вшили. Ну чтобы чужие не трогали.

Лена дико посмотрела на неё. Сознание беспомощно цеплялось за остатки разумных объяснений. Роман непечатно ругался, корчась от боли.
-- Полезешь второй раз, вольтаж увеличится, -- объяснила Аграфена. -- Понял?
Из матерных междометий она заключила, что понял.
-- А ты… из какого века? -- спросила Лена Аграфену.
-- Из второго. От второго пришествия.
-- А оно было?!
-- Говорят, что да, -- Аграфена пожала плечами. -- А вы все, наверное, из первого до Пришествия… Мы недавно в школе проходили. Что делать-то будем?
-- Чтобы что-то делать, нужно понять, что вообще происходит, -- прошипел Роман, сгорбившийся на полке. Он смотрел угрюмо. Лена передёрнулась, она решила, что тот собирается найти способ отомстить девочке и её “расширению”.
-- Может, ты что-то об этом знаешь, раз ты из самого прогрессивного времени? -- умоляюще спросила её Лена.
Аграфена задумалась.
-- Нет, -- наконец, сказала она. -- Путешествия во времени невозможны. Это доказано. И параллельных миров тоже нет.
-- Дерьмо, а не будущее, -- буркнул Роман. -- Давайте так, короче. Раз мы тут вместе, может причина есть. Может общее что? Родственники может мы или я ...уй знаю.
-- Ты за что сидел? -- устремив прямо на него бесцветный взгляд спросила Аграфена. -- За убийство?
-- А тебе раз сидел, так за убийство? -- насмешливо-агрессивно спросил Роман. -- Не убивал я её… Это случайно… Не хотел я.
-- Не на суде, -- спокойно ответила девочка. -- Нам всё равно, случайно или нет.
“Мне не всё равно, -- подумала Лена и беспокойно поёжилась”.
-- Дяденька -- солдат, он убивал…
-- А ты, кнопка, котят топила, наверное? -- ухмыльнулся Роман. -- Туда клонишь? Типа за грехи мы тут?
-- А из-за меня брат умер, -- спокойно подтвердила она. -- Он задыхался, а я на помощь не позвала… И он умер.
-- А почему не позвала? -- неверяще спросила Лена.
-- Испугалась…
-- Но я точно никого не убивала, -- начала Лена и осеклась.
-- А может ты аборт делала?
-- Н-нет.. А разве это считается?
-- Да никто не знает, что считается, -- махнул татуированной рукой Роман. -- Малая это просто так лепит.
-- Значит, мы все тут четверо -- убийцы, -- упрямо повторила девочка.
-- Ну и что?! -- взорвался Роман. -- И что дальше-то? Покаяться нужно или что?
-- Может, это наказание такое. И уже ничего не изменить…
-- А может это ты нас всех сюда втащила? -- с ненавистью спросил он. -- Ты одна тут с вундервафлей вся, из будущего… Врёшь поди про временные парадоксы.
-- Не вру, -- спокойно ответила Аграфена. -- В моём времени люди не могут врать.
У Лены вдруг страшно заболела голова, она спрятала лицо в ладонях. Очень захотелось уснуть и спать, пока всё это не кончится, хоть чем-то. А может это и есть сон? Долгий, муторный… Может её поезд потерпел крушение и теперь она в коме… Очнулась она от удара по руке -- ей показалось, что сильного.
-- В себя приди, -- сказал Роман.
-- З-зачем вы меня ударили? -- спросила Лена.
Роман неприятно осклабился.
-- Хоть тебя трогать можно.
Лена вжалась в спинку сидения. На её счастье вернулся солдат. Взгляд его странно изменился:
-- Чертовщина какая-то творится, да? По вагону прошёл, в соседнем дядька один ехал, думал табака у него взять на завтра. А его нет. И вагона нет.
Роман вдруг расхохотался, истеричным, высоким смехом.
-- Сообразил, дошло. Вагона, бля, нет! Вообще больше нихера нет!
-- Ты, паря, при девушках не выражался бы, -- с добродушной твёрдостью заметил солдат, завязывая свой узелок с едой на столе. -- А нам нужно думать, как с этого поезда сойти и чем нам тут пропитаться, пока не сойдём.
Пропитание Лену волновало меньше всего. Аграфена тоже фыркнула со своего места.
-- Хотел я стоп-кран сорвать, а его нет…
-- Ты что, тупой?! -- взорвался сиделец. -- Это не просто поезд без вагона, какой нахер стоп-кран?! Может, нас на опыты взяли, обдолбили чем-то! Может нас нло похитило!
-- Что ж теперь, сиднями сидеть? -- строго спросил солдат. -- Надо что-то делать. Аварийный выход поискать опять же.
-- И куда мы с него?! В тоннель этот ебучий?! -- Роман орал так, что изо рта брызги летели, взгляд его стал стеклянным.
Солдат без размаху как-то нежно вдруг сунул кулаком ему в нос, но от этого голова Романа откинулась к окну, а лицо залило кровью. Лена охнула и инстинктивно прижала к себе девочку. Её тут же обожгло -- костюм бил током, Ленка отшатнулась.
-- Успокой… -- солдат не договорил, Роман быстро пришёл в себя, раскрыл свой ножик и кинулся на него. В тесном помещении драться было трудно, возня мужчин была какой-то неуклюжей, невозможно было понять, кто и как сейчас нападает, а кто защищается. На этот раз Лена прижала к себе девочку, не обращая внимания на боль. Драка длилась не больше десятка секунд -- Роман вдруг обмяк и сполз мимо полки, на пол, солдат отступил и выронил нож из пальцев. Нож был в крови. Лену затрясло.
-- Он умер? -- звонко спросила Аграфена, высвобождаясь из её рук.
-- Опасный был, -- ровно сказал солдат, вытирая руки платком. -- На фронте таких сразу шлёпали, а как он ночью тебя пристрелит? Не выдержал…
Лену затошнило. В голове не укладывался рассудительный тон солдата, его добрые глаза и то, что он сделал и о чём рассуждал. А вдруг он и их сочтёт опасными. Она пожалела, что нельзя упасть в обморок по заказу.
-- Давайте-ка, я его вынесу, -- подумав, добавил солдат. -- Меня, кстати, дядя Лёша зовут. -- Ну что поделать, отмучился.
Он взял тело Романа за ноги и потащил из купе, оставляя широкий кровавый след.
Лена провожала глазами его безжизненно волочащиеся по полу татуированные руки.
-- В печень нож всадил, -- понизив голос, сообщила Аграфена. -- Значит, специально убить хотел. Эти военные, ему человека убить, как муху прихлопнуть...
“Господи, ты-то откуда знаешь? -- подумала Лена и передёрнулась”.
Солдат тем временем, судя по звукам, тащил тело по коридору к дальнему концу вагона. Они с девочкой остались вдвоём в купе.
-- Ты зачем меня трогала? -- спросила Аграфена. -- Больно же.
Лена пожала плечами, устало откинула с лица прядь волос.
-- Страшно было… Вдруг тебя заденут.
-- За меня испугалась? Как необычно.
-- А у вас в будущем за других людей не переживают?
-- У нас в настоящем безопасно, -- высокомерно объяснила Аграфена. -- Все всё знают и понимают.
-- Не стареют и не умирают? -- Лена цеплялась за этот разговор, как за соломинку, только бы не думать об убийстве.
-- Стареют и умирают, но жизнь проводят с пользой и полным осознанием.
-- Мечта, -- вздохнула Лена. -- У нас никто ничего не знает: как живём, зачем, почему…
Девочка странно на неё посмотрела:
-- И почему себя не убивают?
-- И такое случается… Просто страшно. Про жизнь хоть что-то понятно… А про смерть -- совсем ничего…
Аграфена как будто ещё что-то хотела спросить, но тут вернулся солдат.
-- В тамбур оттащил, -- сказал он, утирая пот со лба. -- Пусть там пока… Нехорошо вышло…
Лена старалась не смотреть на него.
-- Пойдёмте что ли? -- сказал он, разводя руками. -- Аварийный выход хоть поищем. Или вы тут обождёте, а я сам?
Лена не знала, что безопаснее -- находиться рядом с человеком, который только что хладнокровно совершил убийство и спрятал труп, или выпустить его из поля зрения и не знать -- где он и что задумал.
-- Идёмте вместе, -- разрешила её сомнения девочка.
Они гуськом вышли в тесный коридор вагона -- солдат почти задевал плечами его стены. Сначала солдат по-очереди пробовал открывать двери остальных купе. Двери по-прежнему не поддавались. Попробовал выломать -- но в коридоре было толком не развернуться. Лена ходила следом и чувствовала себя довольно бесполезной. Временам взгляд её падал на пол -- длинный коврик коридора смялся, и, похоже, частично вытер следы крови на полу -- но бурые пятна (кровь уже начала сворачиваться) виднелись то тут, то там. Лена каждый раз быстро отводила взгляд, борясь с подкатывающей тошнотой.
Наконец они дошли до туалета. Тот был не заперт, но окно и здесь не поддавалось.
-- Давайте зайдём в купе проводника, -- осенило Лену. -- Там могут быть ключи.
-- Голова, -- одобрительно сказал солдат. А перед Леной тут же со всей ясностью представила за дверью тамбура тело, покачивающееся в такт движения поезда. Они развернулись и пошли в другую сторону -- теперь первой шла Аграфена. В пустом купе проводников обнаружилась аккуратно сложенная форма и пустой стакан в подстаканнике из мельхиора. Солдат принялся шарить по карманам формы и скоро действительно нашёл ключ. В душе Лены шевельнулась надежда, но тут же пропала снова. Не могло в этом месте быть всё так просто -- не могли они ключом, найденным в кармане формы спасти себя...

Возможно, девочка и солдат тоже так считали, но тем не менее, они все вместе опять пошли обратно по вагону, на этот раз вооружённые ключом.

Когда они проходили мимо своего купе, дверь тамбура впереди распахнулась. В проёме стоял Роман, залитый кровью. Кровь была везде -- на его майке, на руках, на шее и на лице, вокруг рта. Голова у него косо лежала на плече, как будто что-то случилось с шеей, как будто она больше не держала. Солдат остановился, преградив путь остальным.
-- Живой что ли? -- окликнул он.
Роман глухо хохотнул, выталкивая из горла сгустки крови.
-- А здесь нельзя сдохнуть. Наверное, мы уже сдохли.
И быстро поковылял к ним. Лена почувствовала, как девочка схватила её за руку и затащила в купе. Захлопнула дверь в тот момент, когда Роман налетел на солдата.

***
Несколько минут они прислушивались к звукам борьбы в коридоре. Больше всего Лену передёргивало от хихиканья, которое их сопровождало.
-- Всё-таки выжил, -- неуверенно сказала она Аграфене.
-- Разве у живых голова в таком положении держится? -- возразила та. -- Лучше дверь никому не открывать, они хоть живые, хоть мёртвые, дикие какие-то.
Лена не могла с ней не согласиться. Звуки борьбы стихли. Кто победил -- было непонятно. Лене захотелось закричать, чтобы нарушить тишину.
-- А ты почему аборт сделала? -- спросила девочка.
-- Не делала я аборт…
-- Понятно.
“Да чего тебе может быть понятно, -- со внезапным ожесточением подумала Лена”.
-- А тебя как на самом деле зовут?
-- Лика.
-- Понятно. А говорила, не врут в вашем времени.
-- Я и не врала… А ключ-то у солдата остался. Придётся выйти.
-- Давай подождём, -- взмолилась Лена. -- Мы даже не знаем, что там творится.
В этот момент на дверь обрушился град ударов, кто-то пытался вломиться снаружи.
-- Солдату не повезло, -- сделала вывод Лика. -- Он бы просто постучал, или крикнул.
Зеркало на двери дребезжало после каждого удара, Лена вздрагивала и всё ждала, когда оно разобъётся. Но Роману быстро надоело долбиться к ним. Они услышали удаляющиеся шаркающие шаги.
-- А если бы он знал, что у солдата ключ, он бы сюда вошёл, -- прошептала Лика. Лене стало плохо от одной мысли об этом.
-- Тогда нужно попробовать забрать ключ сейчас, -- Лена встала у двери и прислушалась. Загремела дверь тамбура. Лена быстро повернула ручку и выглянула в коридор. Перед дверью лежал ничком солдат -- лицо у него было спокойное, умиротворённое. Из груди торчал тот самый ножик, а на шее -- следы укусов. Лена пошатнулась, но удержалась на ногах. Мимо неё змейкой скользнула Лика, залезла в карман солдату, достала ключ -- и вовремя, дверь тамбура опять загремела. Они обе бросились назад в купе и закрыли дверь.

***
Времени больше не было. Его не с чего было мерить -- есть им не хотелось, даже в туалет ходить не было нужды. Они просто ехали и ехали. Давно открыли все двери в купе и обнаружили, что нет никакого аварийного выхода. Давно исходили вагон вдоль и поперёк. В одном из купе поселился Роман -- в основном он лежал, свернувшись на верхней полке, лицом к стене. Кровь постепенно обсохла и облупилась, сшелушивалась с его тела как ржавчина. Больше они с солдатом не дрались.
Солдат висел в петле из собственного ремня в соседнем купе. Лена считала, что отсутствие смерти -- единственного, что он считал неколебимой константой в непонятном мире, его подкосило. Он пытался повеситься, но каждый раз оживал. Просто теперь он не вылезал из петли и умирал циклично, раз за разом.
Лика раньше задавала Лене множество вопросов, но сейчас они больше молчали, глядя в тёмное окно.
-- Мы скоро приедем? -- иногда спрашивала Лика.
-- Скоро.
Лене всё не давало покоя то, что была какая-то загадка в этом поезде, какая-то кнопка, которая должна была распутать их клубок, вырвать их из вечности.
-- Ну должна же быть логика в этом… -- она не заметила, как сказала это вслух.
-- Какая?
-- Вот ты говорила… мы тут все убийцы. Но я -- нет, можешь мне не верить. Тут система рушится, но может быть, есть что-то ещё. Жаль, от тех двоих больше ничего не добьёшься. Не может же это всё быть просто так…
-- Почему ты так думаешь? Сама же говорила, что вы все так живёте -- никакого смысла ни в чём нет.
-- Он есть, просто мы его не знаем.
-- С чего ты взяла, что есть?
-- Я в это верю, понимаешь. Во всём должен быть свой смысл. Даже если любая жизнь просто путь из темноты в темноту, в центр тьмы, на край тьмы -- кто-то создал этот поезд, кто-то построил рельсы, кто-то запустил нас сюда. И у этого есть какой-то смысл...

***
В конференц-зале гремели аплодисменты. Лика вынырнула в них из относительной тишины куба наведённой реальности поезда. Она сняла очки и скромно пережидала шквал оваций.
-- Вы готовы защищать проект? -- спросил председатель комиссии профессионального распределения.
Лика кивнула, искоса глянув на постные лица одноклассников -- ни один проект до неё такой реакции не вызвал.
-- Ещё до защиты у комиссии для вас есть рекомендации к работе, -- секретарь вывела на экран внушительный список, который тут же выгрузился на индивидуальный ай-ди Лики. Она мельком пробежала его взглядом. По залу пронёсся восхищённо-завистливый ропот. Её рекомендовали среди прочего в такие лакомые места как Центр Коррекции Мотивации, НИИ Поведенческого Регулирования, Отдел Агитационных Разработок и даже Комитет Культуры и Развлечений. Лика посмотрела на трибуну учителей. Только классная выглядела обрадованной её успехами. Ещё бы, у остальных к Лике были счёты.
-- Приступайте к защите, Мун.
Лика приступила. Замерцало над ней четырёхмерное поле презентационной голограммы.
-- Название проекта: “Край Тьмы”, цель проекта: рассмотреть реакцию допришественного сознания на лишение возможности рационально-осмысленного постижения мира. Форма проекта -- полное моделирование.
-- Зачем вы внесли общий фактор во все четыре модели?
-- Вы про виновность в не преднамеренных убийствах? Это был самый наглядный эмоциональный комплекс и ложная зацепка для рацио.
-- Продолжайте.
Лика вздохнула, она не любила, когда её перебивали.
-- Как известно, жизнь до Пришествия была бесконечным путём во тьме, чего, что характерно, допришественные люди, не осознавали. Осмысленность бытия хоть и признавалась очевидной, но не могла быть выражена, как в наше время, слава Пришедшему. Из-за этого, как известно, едва не пришёл конец всех цивилизаций. Мой проект призван продемонстрировать неспособность допришественного сознания воспринять мысль о принципиальной невозможности познания бытия и не саморазрушиться.
Лика откашлялась. Она терпеть не могла вступления. Сплошной шаблон. Ближе к делу.
-- Две модели мужской гендерной структуры показали наименьшую лабильность психики, которая привела к агрессии и аутоагрессии. Я выбрала модель военного и заключённого как привыкших к максимальному лишению свободы и отсутствию осмысленности в жизни. Гипотеза состояла в том, что бессмысленность происходящего наименее сильно ударит по таким моделям. Практика это опровергла.
-- Отдельно хотелось бы отметить достоверность моделирования, по тесту Сина, она достигает девяноста процентов. Вы брали для прототипов моделей реально существовавших людей?
-- Все модели я комплектовала самостоятельно, отталкиваясь от исторических источников, -- скромно сказала Лика, которая больше всего гордилась в проекте именно этим фактом. Список рекомендаций по работе немедленно увеличился ещё на несколько пунктов. -- Итак, наибольшую эмоциональную стабильность и восприимчивость показала только женская гендерная модель. Как ни странно, за счёт иррациональности. Она проявила парадоксальную склонность к вере в рацио. Она также произнесла вслух ключевую фразу проекта, что доказывает читаемость его идеи.
-- Вам не показалось, что вы превысили порог вмешательства Аватара и дали модели слишком много подсказок?
-- Как вы видели из опыта, -- холодно ответила Лика, -- только мужская модель А в самом начале заподозрила мой аватар, в дальнейшем никто не высказывал таких предположений.
-- Продолжайте.
-- Женская модель тем не менее по прогнозам далее впала бы в глубокую депрессию, которая не позволила бы ей нормально существовать. Вывод: допришественное сознание полностью нежизнеспособно, осмысленность жизни, не имеющая чётко обозначенных рамок, приводит к саморазрушению при малейшей провокации. Только Пришедший осветил тьму, рассказал правила и осмыслил бытие.
Эту обязательную формулу она договорила быстрой скороговоркой, уже предвкушая финал защиты.
На дисплее загорелся высший балл, и Лика удовлетворённо вздохнула.

Вечером, после всех поздравлений, после торжественного ужина с семьёй, она лежала в постели и сонными глазами пересматривала список рекомендаций для работы и размышляла о своих моделях. Как они вообще могли жить, не зная смысла жизни? Не зная правил и ставок. Например, аборты. Пришедший совершенно внятно объяснил, что является убийством, а что нет. И почему любое убийство недопустимо. А они не знали! Не удивительно, что убивали всех подряд направо и налево. Странно, что так мало убивали сами себя.
“А что если всё не так… Нихера мы не знаем, она просто так лепит… Верю, понимаешь… ” -- всплыло в мыслях, когда она почти спала.

На мгновение ей показалось, что она всё ещё в поезде.

0


Вы здесь » Литературная Ныра » Дуэли » Межфорумная масс-дуэль!